Проводник был упитанный, с усами.

– Сколько ехать? – спросил Лука, поднимаясь в вагон.

– Пять.

– Чего?

– Суток.

В вагоне было холодно. Луке досталась боковушка у туалета. Холод пришибал все запахи. Замёрзшая вода почти не спускалась, и проводник то и дело прибегал в туалет с грелкой, к которой была приделана металлическая трубка, – отогревать… С потолка в коридоре свисала серебристая канитель. Столы были завалены снедью и заставлены бутылками, многие встретили Новый год в пути и продолжали пир. Луке не хотелось ни о чём говорить, но, чтобы поесть, пришлось вступить в общение и выпить водки. Он объяснял, что денег и еды нет, так получилось, истратился, а билет взял приятель, повезло, кто-то сдал свой… И всё это было правдой, даже с матерящимся Сашей, отвёзшим на рассвете на станцию, расстались почти приятельски.

Лука питался дошираком, который разбавлял кипятком, и кусочничал: от кого что.

Вокруг болтали, смотрели кино с планшетов, играли в видеоигры и в обыкновенные карты. И хотя он был малословен, а может, и благодаря этому, попутчики заводили с ним беседы, начинали рассказывать о себе. Женщина с плачущим младенцем, когда тот засыпал, пыталась исповедаться за всю жизнь…

Лука старался подольше спать, и насильно топил себя в сон, едва начинал всплывать, или просто лежал, отвернувшись, дожидаясь, когда опять сморит. Он слышал, как разгадывают сканворд, ищут что-нибудь очевидное вроде полковника из «Горя от ума», хотел подсказать, но сдерживался.

Все сходили раньше Москвы: мужчина в чёрном, не скрывавший, что только освободился, шумливые вахтовики-строители, хихикавшие между собой молодожёны-туристы, которые из Владивостока поехали смотреть красноярские Столбы.

Люди жаловались на холод, рыдал младенец, проводник объяснял, что выдают мало угля. Женщина начала скандалить, спрашивая, как ей перепеленать ребёнка, и проводник заселил их в свою спалку, где потеплее.

По совету недавнего зэка Лука постелил тулуп поверх одеяла. Надел папаху на голову, подтянул свитер на пол-лица, так что шерстяное горлышко покрывало нос.

Разгоняясь, поезд стучал множеством железных копыт, по-конски всхрапывал.

Унылая степь сменилась зеленью лесного бора. За окном белели извилистые реки. Лука всё время думал о том, что оставил, и дивился на себя, что не возмущается, не злится. Может быть, из-за избытка волнений в момент самой яркой вспышки – перегорел? Отец Демьян правильно говорил: ей нужен другой. А Лука – слепой!

Опять обманут…

В первые минуты он, конечно, испытал шок и стыд. Значит, дурак. Так всю жизнь и будут обманывать.

По внутренней стороне окна ползли струйки, за ночь тулуп примёрз к стене, пришлось отдирать, оставляя на ней клочки шерсти. На следующую ночь всё повторилось.

Удивительно, он чувствовал не ревность, а почему-то жалость к отцу Демьяну. Жалел их всех: и Христину, и Сашу…

Лежал, закрыв глаза, перебирал лица, как чётки, и всем желал здравия.

Снега за окнами становилось больше, пошли здоровенные кедры… Байкал тянулся вдоль железной дороги, покрытый голубеющим льдом. Позади озера громоздились горы, высокие, с овчинно-белыми, косо сидевшими шапками.

В Сибири были большие города. Всякий раз, прежде чем пропустить народ, проводник обкалывал железные ступеньки ломом и подметал веником. Лука выходил, гулял по платформе вдоль вагона, подумывая уйти в город и раствориться в новом сюжете, и укрощал это желание.

После Новосибирска стало теплее, там нормально насыпали угля, но и воздух сделался более тёпел и влажен, небо окрасилось серым, стёкла потели всё обильнее, и тулуп пришлось запихнуть на самую верхнюю узкую полку.

Ближе к Москве Лука разжился рыбными расстегаями у бабушки, которая ехала проведать внуков на каникулах.

– Пустой, – меланхолично сказал проводник, оценивая отсутствие у него вещей.

Лука сошёл на перрон с мыслями о том, как будет упрашивать пропустить его в метро.