Он ждал чего угодно – крика, скандала, битья, объятий, слёз, – но ничего этого не было: они, стоя рядом в прихожей, просто смотрели потрясённо, во все глаза.

Из квартиры тянуло чем-то позабытым, но привычным.

– Здравствуйте, – хрипло сказал Лука, и сразу точно ждавшая его голоса мама прижалась к нему и, с силой нагнув, поцеловала в шею.

Отец коряво благословил и быстро перекрестился. Лука заметил, что у него слегка трясётся рука.

– Андрюш, это же чудо! И накануне…

– Чудо…

Они снова уставились на него и затрепетали, и Лука уловил исходящую от них жалобную слабость, словно он стал их старше и сильнее.

У них был такой вид, как будто он умер и вдруг явился, и они боятся лишних слов и движений, чтобы он не развеялся, как призрак.

В ноги ткнулась Чича. Лука подхватил её, вглядываясь в трёхцветную раздобревшую мордашку, она отвернулась и стала вырываться, может, из-за собачьего или лошадиного запаха. Он опустил кошку на пол, и она побежала по коридору.

– Тимоша! – закричала мама. – Иди скорее! Лука вернулся!

Открылась дверь: Лука увидел брата с непривычным лицом, вероятно, из-за очков, которых он раньше не носил.

– Привет, – спокойно сказал Тимоша, не двигаясь с места.

Родители изучали Луку, осматривали его со всех сторон, вздыхая. Папа схватился за пучок своих волос, освободил их и стал натягивать резинку на руку, щёлкая себя по коже.

Лука снял унты и остался в носках.

Мама начала что-то спрашивать, но тут же запечатала пальцем губы:

– Потом… Давай скорее в душ!

Всё было по-старому, те же трещины и бельевые верёвки, та же духота, круглое зеркало в мелкой пунктуации белых брызг… В стаканчике рядом с оранжевой новой, вероятно, Тимошиной щёткой стояла, отвернувшись, зелёная щётка Луки с засохшей щетиной.

Ступив на облупленное дно ванны, он вскинулся к верхнему углу и не нашёл той хмурой паутины, которая всегда там висела. Но ржавая труба была на месте.

Когда он вышел с полотенцем, обмотанным вокруг пояса, за прикрытой кухонной дверью звучал напористый шёпот.

– Да? – возмущался Тимоша. – После всего, да? После всего, что он устроил, да?

Лука вслушивался с огорчением и вдруг поймал себя на том, что улыбнулся: речь брата была смешной и суетливой, он старательно понижал голос, но при каждом «да?» срывался на тонкий визг.

Лука понял, что ужасно по нему соскучился.

– Ты разве не понимаешь? – шёпотом возразил папа. – То, что он вернулся, – это поступок.

– Это чудо… – с воодушевлением принялась за своё мама. – А она знала как будто, скажи?

Лука не понял, кто такая «она», но догадался, что вопрос обращён к папе и тот отвечает кивком.

Он пошёл по коридору, принюхиваясь к книгам на стеллажах, перемешанным и торчащим в той же беспорядочной гармонии.

В комнате привычное тоже было на месте, будто подёрнутое таинственной пеленой. Так бывало, когда после долгого отсутствия приезжаешь с дачи. Книги, иконы, компьютер… Только разбросанная одежда Тимоши вытеснила одежду Луки, чья застеленная кровать выглядела безжизненно аккуратно, как музейная.

Лука открыл шкаф, нашёл и надел штаны и футболку, чистые, глаженые, немного чужие.

С улицы раздался знакомый звон. Он приблизился к окну, и всё в нём вспыхнуло узнаванием: далёкая колокольня, гремящий и тенькающий трамвай с числом «43» на лбу…

Это было странно и хорошо – то, что он в комнате один, его не мучают расспросами, не ругают и вообще не трогают, быть может, боясь спугнуть.

Подоконник был привычно завален тетрадями и учебниками, среди которых взгляд выхватил пузырьки лекарств и пачки таблеток, откуда-то знакомые.

Лука не успел их опознать – из коридора донёсся скрип половиц, он догадался: мама, и открыл дверь.

– Вот, попей, я тебе шиповничка заварила. Чтоб не простыть… Как же ты добирался? Прилетел?

– На поезде.

– Господи, это сколько же? Что ж нам отец Демьян ничего не сказал? Хоть бы позвонили!

Он принял чашку и, обжигаясь, сделал глоток кислого напитка.

– Ты, наверно, голодный. Мы с Тимошей как раз в магазин собираемся, что-нибудь вкусненькое возьмём, чтоб завтра разговеться. А тебе сегодня можно… ты ж с дороги…

Лука прислушался к себе: хотя и мало ел в пути, голод сейчас заглушали нервы, и покачал головой:

– Я пока ничего не хочу.

– Может, вы с папой тогда ёлку нарядите? А то она голая стоит. Андрюш, ты не против?

– Не против, – ласково отозвался коридор.

Лука понял, что мама хочет оставить его с отцом наедине.

В кабинете отца пахло сыроватой святостью, наверное, потому что запах хвои соединился с запахами ладана и мира. Широкая рождественская ёлка отражалась в стекле сумрачного иконостаса, и казалось, что там, в глубине, продолжается лес. Она как обычно была воткнута внутрь перевёрнутого круглого столика и погружена ножкой в трёхлитровую банку. На диване ждала открытая коробка с украшениями.

Отец Андрей вытащил из ваты стеклянную рыбку с выпуклой чешуёй, повертел за голубую ленточку, нацепил на ветку и стал продвигать в колючую гущу. Лука подумал, что никогда не видел его наряжающим ёлку.

Их предок новомученик Антоний глядел с тюремного снимка неожиданно радостно, впервые так, и словно в нетерпении.

Лука сразу потянулся к той, которую водружал первым делом – восьмиконечной звезде.

Когда-то крёстная начертила и вырезала две половинки из картонки, а он помог их склеить и обтянуть серебряной фольгой. Фольга облезла, кое-где сквозил картон.

Под звездой был размякший от времени конус, который Лука с усилием надел на самую макушку, от чего сотряслась вся ёлка.

– А я помню, – отец Андрей прикрепил розовую шишку, – как ты на стул вставал…

Лука неуклюже улыбнулся и повесил бумажного ангела со свечкой-салфеткой, над которой желтели нитки, как язычок огонька. Папа, приоткрыв объятия, расправлял серебряную мишуру. Их локти столкнулись.

– Извини, – сказал Лука.

– Ты меня прости.

Они опять затихли и продолжили прицеплять игрушки.

Лука повесил синюю сосульку, отец – прозрачный шар с блёстками искусственного снега, Лука – рыжий вязаный мандарин, бабушка сама связала, отец – фарфоровый, расписанный цветными узорами колокольчик.

– Только не вешай низко, – посоветовал сын, – а то Чича собьёт…

Лука не знал, с чего начать, но хотя бы не ощущал того стыда, который когда-то на исповеди заставлял скрытничать и обманывать. Наоборот, хотелось полнее и откровеннее излить всё.

– Пап, – он держал перед собой багряный шар, заострявшийся книзу, и видел своё кривое, уменьшенное отражение. – Можно я расскажу?

Отец как будто не услышал.

– Папа! – сказал Лука настойчивее слово, от которого отвык.

– Не надо, – отец был полускрыт за ветвями, – потом, потом…

Лука стоял перед ёлкой, видя вместо неё большую мутную водоросль, размазывая слёзы по лицу, ощущая, как повисают на носу и на подбородке тяжёлые капли.

Отец обхватил его вздрагивающие плечи, вдавил лицом в себя, в свою байковую клетчатую рубашку.

Лука потянул сквозь хлюпающие ноздри родной дух, вспомнил, как жил среди чужаков, – и слёзы побежали со свежей силой.

Он мог бы сказать слишком многое, а значит, пока не мог сказать ничего. И всё же было и то, что само просилось на язык:

– А-анечка…

– Что-что? – не разобрал папа.

– Анечка. Све-свечница. Мне сказали, что ты с ней…

Он почувствовал, что добавлять не надо, отец каким-то образом понял всё.

– Лука, Лука… – мягкая ладонь прошлась по его голове, наглаживая волосы с темечка на лоб. – Ты поверь, нет дня, чтоб я не думал о том, что тогда случилось. Я видел, как её лукавый крутит. Она всё время обещала, что, если я её выгоню, покончит с собой. Возможно, я недостаточно сделал. Но ничего между нами не было, это точно, Лука. И ни с кем, никогда, видит Бог… Я же стою у престола и служу божественную…

Он, обрывая проповедь, снял очки, и на Луку уставились голубые туманные глаза.

– Но я виноват, – он глубоко вздохнул. – И не только в этом.

– Прости, что я кидал иконы, – признался Лука. – Прости, что я украл у бабушки деньги.

Отец вздохнул, возвращая очки на нос, и затеребил веточку, ощипывая иголку за иголкой.

– Лука, бабушка от нас ушла.

А вот и главный грех.

Он закрылся в туалете и, рассматривая кафельную стену, приказал себе успокоиться, но всё равно думал об одном: как же и когда это случилось – то, о чём не решился сейчас спросить папу.

Он отчего-то вспомнил бабушкин нервный тик, частое смаргиванье. Представить её с закрытыми навсегда глазами было невозможно. Изо рта рванулось длинное сипение. Лука высморкался в туалетную бумагу.

Вернулся с мамой Тимоша и тут же ушёл вынести мусор. Лука покинул туалет и выскользнул за братом на лестничную клетку.

Тот не сразу его заметил, увлечённый запихиванием пакетов, с грохотом улетавших в пропасть.

– Чего тебе?

– Тим…

Брат встряхивал рукой, очищая её от какой-то протёкшей жидкости.

– Как это случилось? – Лука смотрел на него сверху вниз от дверей квартиры.

– Чего?

– Бабушка.

Брат издал скорбное мычание.

– Почему мне не сообщили? – спросил Лука громче.

– Мы звонили отцу Демьяну, не дозвонились. Мама даже телеграмму отправила.

– Давно?

– Второго.

– Я ехал… – понял Лука и снова спросил: – Как это случилось?

Тимоша захлопнул ковш.

– Ты же знаешь, у неё давление. Во сне… В кровати твоей, – он говорил доверительно. – Я даже ничего не слышал.

– Как в моей?

– После пожара она жила с нами. Где ей было спать? Она очень за тебя переживала. Верила, что ты вернёшься. – Тимоша поднимался по ступенькам, и его слова гулко разносились в подъезде. – Просила, чтоб мы тебя простили. Всё с ней хорошо, – он как-то застенчиво улыбнулся, ступив на площадку.

– В смысле? – Лука уставился на его веснушки в безумной надежде.

– Ну как? – улыбка брата была светлая и блуждающая. – Она теперь с Господом. – Он заглянул Луке в лицо и, заметив там что-то, перестал улыбаться: – Ты что, больше не веришь?

На кухне всей семьёй поели гречневую кашу с чаем, в молчании ложки звучали перезвоном.

– Ты с нами пойдёшь? – проснулась папина бесцеремонность.

– Вот все удивятся! – не утерпел Тимоша.

И тут же Лука представил, как его будут обступать, щупать, расспрашивать и неизбежно стыдить, даже просто разглядывая. Впрочем, пускай. Может, он заслужил…

Когда пришло время собираться, Лука выбрал в шкафу белый кашемировый свитер – маловат, зато рождественский; Тимоша нарядился в белую рубашку и коричневый костюм; мама – в тёмно-синее платье и сказала со вздохом:

– Наверное, не надо в чёрном, – и вдруг полушёпотом попросила: – Ты мне всё расскажешь?

– Конечно.

– Я так по тебе скучала. Я не спала, молилась каждый день! – её слова посыпались частой дробью. – Ну как ты? Ты ведь жил на природе? Там хоть молоко парное было? – она пугающе заморгала.

Он остановил маму нежным касанием и сказал то же слово, что слышал от неё и папы:

– Потом…

– Мы ему звонили постоянно. Он говорил, тебе хорошо, ты на конях катаешься, – она как будто оправдывалась, и, внезапно уловив в её голосе нотки отчаяния, Лука прильнул к ней и прижал к себе.

Он всё ещё не обмолвился с ней о бабушке ни единым словом, но вложил всю боль сочувствия в это объятие.