Лука доказывал свою нужность, помогал с рвением.

Холода потребовали топить подворье – часть углём, часть дровами. Дрова он колол позорно неумело, как ни старался, и предпочёл возиться с углём, который отец Демьян закупал вагонами, главным образом для храмов.

Лука опускал крупные и неровные куски в специальную дробилку, где они гремели и толкались и высыпались острыми блестящими осколками. Потом он черпал этот уголь лопаткой и бросал в котёл поверх горящих полешек.

Лошади по-прежнему жили в леваде, обросшие мягким подшёрстком, умываясь паром и согреваясь жеванием сена. Теперь они реже разбредались по степям, где мёрзлой травы было негусто, иногда вкушали снег, утоляя жажду, но обычно держались ближе к дому или вообще не покидали загон. Они наступали в свежий навоз, который примерзал, превращаясь в каблуки, и Христина отдалбливала им копыта молотком.

Она придумала забавный способ, как чистить леваду: сгружать навоз в старый зеленоватый костюм химзащиты, завалявшийся у отца Демьяна. Комбинезон прикрепляли двумя красивыми алыми поводьями к лошади, застёгивали его, чтоб добро не вывалилось, и он волочился по мёрзлой земле, как санки.

В последний день октября выпал первый снег. Это был особый знак в честь наступивших именин Луки. «У нас зима до мая», – предупредил отец Демьян и одарил именинника бекешей (тулупом из овчины), унтами, казачьей папахой.

Он отвёз Луку в Шилку, в храмовый дом на пиршество с пловом, приготовленным в чугунном казане архитектором. Плов получился мягкий, жирный, архитектор гордился, говорил, что баран свой и что не подпускает жену, когда готовит. Угощались батюшкин внук Вася и дедок-казначей. Женщины за столом не сидели, даже Христина, а только забирали и подавали тарелки, как где-нибудь на Востоке. Среди прочих закусок стояла миска с салатом из лесного лука, залитого маслом и уксусом – Луков день, – Луке было приятно макать туда чёрный хлеб и вообще такое внимание. Обошлись без выпивки, но отец Демьян сказал небольшой тост, подняв бокал местной минералочки. Никаких наставлений, пожелал радости всегда и во всём и добавил: «Надеюсь, не очень тебе надоели». И конечно, спели «Многая лета».

Первые его именины вне дома. Раньше было так: служба вечером накануне, литургия с утра, и только по возвращении домой – подарки, а вечером – праздник… В застолье – мамины самодельные конфеты с необычной ягодной начинкой, мороженое с фруктами, детское вино из малинового варенья. Приходили дети прихожан и гимназисты. Тех, кто со двора, и мирских одноклассников к нему не пускали. Папа подводил базу: праздник небесного покровителя возможен только для понимающих. Последние именины Лука отмечал с семьёй, позвать Егора или тем более Лесю как-то не пришло в голову. Для них в этот день был дьявольский Хеллоуин. Вот ведь угораздило Луку с днём ангела…

Телефон, лежавший перед отцом Демьяном, пискнул эсэмэской. Он заметно занервничал, нацепил очки, пытаясь вбить ответ, махнул рукой, поднялся и потянул за собой именинника, сильно и бесцеремонно:

– Идём!

Они вошли в узкую комнату, больше походившую на подсобку, заставленную картонными ящиками с пола до потолка.

– Тебя бабушка поздравить хочет, – по-военному чётко доложил отец Демьян. – Будешь разговаривать?

Лука вообще-то уже стосковался по родным.

Недавно Христина спросила о папином храме, и её восхитило, что он всего в пяти минутах от Кремля, которого она никогда не видела.

Лука, чтобы произвести на неё впечатление, рассказал, какой папа образованный и серьёзный, в пасхальную ночь читает евангельский отрывок на пяти языках, у него столько народу всегда, столько знаменитостей перебывало, он стольких знает, но никого, кроме Бога, не боится – к нему целый вице-спикер Госдумы приехал, а папа его не допустил до чаши, надо лучше готовиться и жизнь менять…

«Да ну?», «Да ладно?» – удивлялась Христина и спросила:

– А чего вы поссорились?

Лука испытал мгновенное желание рассказать ей правду и посоветоваться, но тут же остановил себя: это могло отвратить её бесповоротно и уничтожить всё между ними.

– Будешь? – отец Демьян держал перед ним телефон и, едва он сморгнул, с силой утопил кнопку пальцем.

Священник по привычке поставил телефон на громкость, оглашая пространство длинными гудками.

– Алло, – бабушкин голос был сипловат, как спросонья, и Лука вспомнил, что в Москве сейчас раннее утро.

– Привет, – сказал он и замолчал.

Отец Демьян на цыпочках, взбивая воздух ладонями и показывая, что не хочет мешать, покинул комнату.

– Привет, ягодка! – Лука успел позабыть такое обращение. – С именинами тебя!

– Спасибо, – выдавил он, смущённый её ласковостью.

Он захотел убрать громкий звук, но кнопки были неясные, серо ламинированные, так что остерёгся по ошибке отключиться.

– Как ты там, моя ягодка? Совсем меня забыл? А я так по тебе соскучилась! Увидеть бы тебя, а то болею что-то… – она спешила сказать побольше, не давая ему слова. – Ты знай, бабушка тебя любит. Как ты себя чувствуешь? – она предсказуемо перешла к вопросам, которые сменяли один другой. – Как к тебе относятся? Не обижает никто?

Лука пробормотал, что всё хорошо, а она спрашивала дальше: холодно ли у них, какая температура, какую одежду он носит, как спит, чем его кормят и есть ли у него отдельная комната.

Казалось, они общались совсем по-прежнему, и ничего не случилось: он уехал несколько дней назад, чтобы скоро вернуться.

– Тебе стекло вставили? – спросил Лука и спохватился, что выдал себя, но она и так всё знала и отозвалась знакомым с детства оживлённым голосом, правда, теперь непривычно треснутым:

– Фанерой забили. Ты ведь ещё порезался, бедный, да? От столбняка-то не привит… Сан Саныч сказал, как тебя ночью встретил. Первое время шок был. Папа твой так возмутился, вообще слышать о тебе не хотел. Потом решили в розыск подавать, но отец Демьян позвонил, что ты у него. Лука… – бабушкин голос сорвался на квохтанье, и он представил её нервное морганье. – Я как узнала, что отец тебя ударил, сразу поняла, в каком ты был состоянии. А что деньги взял – я бы их тебе сама дала. Давай-ка я тебе ещё вышлю.

– Не надо пока… – пробормотал Лука.

– Ты же знаешь папу, – продолжила она увлечённо. – Он до сих пор в себя прийти не может. Говорит про тебя, что отрёкся от Бога. Всем нам запретил с тобой общаться. Скажи… – она снова квохтнула, – ты зачем иконы так?

Это была её манера разговора, переход от услужливости к упрёкам.

Лука сообразил, что из-за громкой связи бабушку могут услышать в соседней комнате. А может, кто-нибудь стоит за дверью? Пока ничего из её рассказа толком понять было невозможно, лишь бы она его не продолжала.

– Всё нормально, – сказал он чуть раздражённо.

– Мы никому не говорим. Я всем говорю, уехал в академический отпуск.

Лука помолчал и вдруг вспомнил свой страх:

– Отец Авель не появлялся?

– Письмо прислал. Мама сказала, что отец его прочитал, разорвал и велел сжечь.

Лука помолчал ещё и спросил с тайной надеждой:

– Меня хоть ждут?

Она замялась:

– Я всегда…

– Мама не ждёт?

– Да она извелась вся! Но ты его знаешь. Как он умеет… Всё растолкует. Мол, если с тобой, значит, вроде против Бога.

– И где я жить буду? – Лука раздражался сильнее.

– Можно квартиру снять, – неуверенно предположила бабушка.

– На твою-то пенсию? – Лука желчно засмеялся. – Или на даче поселишь тайком от них? А что? Отец на чердаке, сын в подвале.

– Он хочет, чтоб ты покаялся, – бабушка звучала виновато. – И ещё, говорит, должен поменяться.

– Метанойя, – подсказал Лука, вспоминая папины высокопарности.

– Не надо так про него, – она не поняла. – Знаешь, тоже как переживает! Может, ты ему напишешь?

– Нет, – процедил Лука, – унижаться перед ним я не буду. Пускай сам сначала просит прощения.

Становилась ясна бессмысленность этого разговора. Она как всегда вертела драным линялым хвостом и опять предавала, бросала его в снегу за тридевять земель. От него отреклись все. И она тоже. Просто юлила по привычке. И что обидно – его обволакивало тепло её голоса.

– Лука, – голос бабушки замедлился, – но ты приезжай. Всё равно приезжай. Обязательно.

– Я не один приеду, – сказал он с издёвкой, не понимая, кому её адресует, может, и себе. – С женой.

– Ты что, уже жениться успел? – голос её тревожно поглупел.

– Собираюсь.

– Местная кто?

– Ага.

– Ох… Этого нам только не хватало. Уже окрутила, да? – ему был знаком момент, когда бабушка начинает выпускать из себя поток сознания. – Лука, ты послушай, что скажу… Ты пока приглядись. Если я не скажу, то кто? Ты ж дитя ещё, совсем дитя, а провинциалки – они очень хитрые. В Москву хотят.

В который раз она как будто желала ему блага, слова её были простодушны, но нехороши и обидны. Она оскорбляла сейчас ту, кого он любил всё больше, единственную радость жизни. И что его напугало – это могли услышать за пределами комнаты: у двери раздался какой-то шорох.

Лука надавил сразу на несколько кнопок, пока телефон не погас.

Вернув телефон владельцу, он тихо попросил больше с бабушкой не соединять.