Зима наступила быстро, с каждым днём делалось морознее. Карликовая растительность в округе светилась, выстуженная насквозь, посеребрённая до последней чёрточки, мерцавшая драгоценными кристаллами. Снега стало больше, но не очень много, он лежал рассыпчатый и колючий и скрипел под ногами.

Зима добавляла хлопот. Но, словно оживившись от холода и трудностей, отец Демьян зачастил по храмам, где был настоятелем. Заодно он привозил с собой лекарства, крупы с консервами, тёплую одежду.

В странствиях по Забайкалью Лука всё время увлечённо смотрел на природу, выточенную изморозью. Казалось, зима для того и пришла, чтобы оправдать эти кустики и деревца с их жалкими размерами и кривыми линиями и превратить в сказочные вещицы. Особенно нравилось ему топтать и пинать замороженные травы, извлекая шорох. Сопки принимали зиму по-разному, некоторые совсем побелели, будто впали в спячку, некоторые нагло темнели – он порывался спросить почему, но потом думал, что, если слишком много спрашивать, так и останется чужаком.

Теперь чаще выезжали на чудо-машине, сварганенной по фантастическому плану батюшки: огромные колёса грузовика, кузов «газели» и дизельный двигатель трактора. Этот вездеход называли Малыш. На подворье у каждой машины было своё имя, напоминавшее конское: Барс, Боцман, Буря…

В конце ноября начался Рождественский пост, с едой стало скуднее, а температура падала всё ниже. Ясным морозным днём на открытом прицепе они привезли колокола в большое село, раскинутое у подножия широкой заснеженной сопки. Возле белого старинного храма необычно простой квадратной формы собралась толпа. Отец Демьян в белой ризе поверх тулупа спешно читал молитвы, пар вокруг его лица клубился второй бородой. Сильными крестообразными ударами он окроплял колокола, стоявшие на снегу на картонках, и, когда нагибался, можно было увидеть желтоватую маковку чёрно-мохнатой папахи и вышитый серебряный крест.

Колокола отлил батюшкин зять, кузнец, живший в Шилке, для чего понадобилась глина с добавлением конского навоза, чтоб звонили, как в старину. Что это значит, Лука не совсем понял, но поверил на слово батюшке и его озорной парно́й улыбке:

– Вот и коняшки наши Богу послужили!

Приехавшие разделились на пары и, захватив снизу, взялись с двух сторон за эти небольшие, но нелёгкие гостинцы. Саша запыхтел с Иваном, архитектор – с местным старостой, а Лука, приглашённый Христиной, как на белый танец, понёс колокол с ней. Они действительно затанцевали, поднимаясь по каменной винтовой лестнице сквозь тесный и кривой проход – она сверху, он следом, – шурша одеждами о кирпичную кладку, вцепившись намертво в стылую ношу, прожигавшую варежки.

Колокола подвесили на верёвках к деревянному брусу, всё вышло на удивление споро и ловко, Лука был горд собой, но, конечно, помог опыт отца Демьяна и то, что староста всё заранее подготовил. Звонница была огорожена мелкой сеткой, как объяснили, от голубей. Лука приник к ледяным ячеям, сквозь которые всё виделось отчётливее: ярко синело небо, сверкала засахаренная сопка, над домами плыли густые дымы, отражаясь на снегу потоком сизых теней.

– Сразу сильно не бей! – командовал отец Демьян, – Его разогреть надо!

Некрупный размер колоколов давал некрасивый плаксивый звон.

Лука несколько раз дёрнул за верёвку, не чувствуя рук. Рядом, скалясь на него, ударяла порозовевшая Христина, кажется, счастливая. Они спустились, а на колокольню с улицы уже выстроилась целая очередь – отец Демьян разрешил звонить всем желающим. Первыми стояли деревенские мальчики – Луку впечатлили их щёки, тугие и пунцовые.

Он вышел из храма, прошёл несколько шагов и остановился в недоумении перед такой обычной и каждый раз внезапной красотой.

Маленькая берёза в солнечном блеске всех её веточек и ветвей.

Она даже испугала его своей физиологичностью, как картинка из учебника – артерия со множеством капилляров. Берёза была ослепительно белоснежной, но загоралась алым из-за солнца, которое заставляло щуриться и просвечивало веки.

– Дядь Лука!

Он обернулся, захваченный врасплох.

– Хорошо стоишь! – отец Демьян навёл телефон. – Дай-ка я тебя сфотаю!

Когда шли к машине, он вполголоса признался, что сделал снимок по просьбе его домашних. Это слово «домашние» неожиданно отозвалось в Луке тревожной надеждой. Неужели не только бабушка?

Он опять стал вести дневник, думая о том, что впечатлений уже хватило бы на немаленькую книгу.

Как-то ранним утром Саша завёл в специальный фургон мула по имени Дар, а Христина подвесила на стенку авоську, набитую сеном, чтобы мул в дороге не загрустил. Его повезли в подарок на стоянку, откуда, как сказал отец Демьян, привозят много овса.

Христина торжественно ехала позади фургона за рулём «Волги», Лука сидел возле неё, отец Демьян, придумавший выдвинуться аж на трёх машинах, замыкал их кортеж на «ниве» вместе с архитектором.

«Волга» потрескивала и скрипела, громоздкая, как лодка. В какой-то момент вокруг стало белым-бело и непривычно ровно, оказалось – лёд реки. Лука запереживал, но вскоре начался подъём по берегу.

Место, куда они прибыли, располагалось на возвышенности в окружении других сопок, проступавших из-под снега, как кучи серого песка. Внизу, помыкивая, брели коровы, за которыми уверенно двигался одинокий всадник на лошади – все контрастно тёмные на белом. Иногда в сторону отходили телята, он настигал их, взмахивал кнутом и подгонял.

Мул был выведен Сашей из фургона задом вперёд, тихий, с длинными загнутыми ушами, и, пока мужики его рассматривали, отец Демьян объяснял, что он лучше жеребца: упорный, выносливый, неприхотливый, любой груз перетащит… Батюшка тут же взобрался на мула и прокатился, вызвав оживление у собак, побежавших следом.

Мужики были круглоголовые, мордастые, похожие на валуны.

Расположились за небольшим столом в однокомнатном деревянном доме с наваленным на печи тряпьём и негромко игравшим радио. Отец Демьян – возле окна, рядом – Лука и архитектор, напротив – три мужика, на углу стола – Саша, а Христина – на табуретке в некотором отдалении. Стол был заставлен тесно и просто: сало, холодец, соленья, водка.

– Ты ж за рулём, – девичий острый взгляд.

Батюшка отмахнулся движением, похожим на ленивое благословение.

Из разговора сразу выяснилось, что постоянно здесь находится один человек, дядя Сева, с короткой седоватой бородой, размазанной по широкому лицу, в защитного цвета водолазке, остальные собрались к нему в гости, и всех их связывают казачьи корни.

Выпили, оживились, стали смеяться, покрикивать. Только Христина не выпивала, не закусывала.

– Постишься? – весело, сквозь звон в ушах окликнул её Лука.

– И я тоже, – наклонился к нему отец Демьян. – Главное, людей не есть.

– Так вы чё, поствуете? – сообразил дядя Сева. – Может, вам чё другого?

– Это меня эвенк один встречал… – заулыбался отец Демьян. – Прослышал, что пост у нас, говорит: «Съешь хоть курицу. Мы её для тебя без соли сварили».

– Давай барашка заколем? – по-своему понял услышанное дядя Сева.

– Давай, – легко отозвался отец Демьян. – Мы в гостях.

Когда дядя Сева поднялся с тем угрюмым выражением на лице, которое не оставляло сомнений в его намерениях, Лука спросил, можно ли с ним. Никто не возражал. Он никогда не видел, как убивают барана или ещё какую-нибудь живность. Не хотелось оставлять Христину с Сашей, но любопытство пересилило.

Загон был обнесён низкой неровной оградой. Дядя Сева в чёрной шапке, с кривым ножом кружил со стадом баранов, будто вёл хоровод. Он бросился на них, и они понеслись, шурша по снежку и сену, в каком-то мистическом ужасе. Он почти поймал одного, не успел, чуть не упал, схватился за штакетник и досадливо засмеялся. Он выглядел неуклюже и нелепо, и Лука даже понадеялся, что у него ничего не получится, но он ускорился, мелко и часто перебирая ногами, и нагнал стадо. В сторону прянул бежавший последним чёрный баран. Лука отвлёкся, приняв чёрного за жертву, но в это время дядя Сева успел зажать у забора другого неудачника, рыжевато-бурого. Он обнял барана сверху, опустил, придавливая руками и коленями, точно бы уминая и завязывая разбухший мешок.

Перед Лукой проскочил человек в камуфляжной куртке, это был Саша.

– Нормальный? – Саша взял барана за задние ноги и стал его переворачивать.

– Нормальный, жирный, – задышливо ответил дядя Сева, упираясь в белёсую голову кулаком с ножом, и приступил к делу.

Одной рукой он держал барана за загривок, а другой шуровал ножом у него в мохнатом горле. Нож сразу красно и густо окрасился. Баран резко задрыгал всеми ногами, пытаясь дотянуться до расширявшейся тёмной раны.

– Терпи, – раздался мстительный Сашин смех.

«Зачем он здесь?» – подумал Лука.

Эти последние мгновения существования были исполнены сладостной, уже потусторонней неги. А ведь Лука первый раз видел умирание… Баран обмяк с облегчением, отдаваясь сну, и прозрачный пар выплыл из раны, словно дымок гаснущей свечи, растворяясь в холодной пустоте зимнего дня.

Убийца вытирал нож о клубастую шерсть. Дня больше не было. Больше не было ничего. Всё отменила смерть. Как будто все они умерли – все вокруг. Лука отвернулся на каменные волны сопок, ощущая себя и весь мир неживым.

Когда он снова посмотрел на барана, оказалось, у того ещё исходит пар дыхания из горловой дыры, а передние ноги бессильно подёргиваются, воздетые. Значит, до сих пор живой? Дядя Сева зачем-то уважительно ощупал бараний пах и взялся за его заднюю ногу, быстрыми ножевыми движениями освежёвывая до перламутрового голого блеска. Сиреневатая плоть на кости тоже пускала пар.

– Он что, живой? – спросил Лука.

– До-олго ещё будет, сердце-то бьётся.

Баран плотно жмурился и сжимал губы в последнем забытьи, а может, бессильно чувствуя боль.

– Бедный, – вырвалось у Луки.

– Жирный, добрый, мягонький… – похвалил мужик, кромсая и сдирая покровы, и с некоторой обидой наставил: – Животина для человека. Это грех животину одушевлять.

Нож с нежным звоном заелозил у барана в тугом паху.

– У тебя шапка – это его брат, – насмешливо изрёк Саша, мимолётно глянув на Луку.

Отпилив всё, что надо, дядя Сева бросил кусок подальше. Шерстистая мошонка, чем-то похожая на ежа, лежала теперь в снегу.

Он нацепил проволоку на доску навеса и стал двумя голыми руками загибать два небольших железных крюка.

Саша сел на корточки и пошлёпал убитого по морде:

– Ну всё, поднимайся, вставай!

– Над добытой животиной худых слов не говори, – осудил дядя Сева. – Бери! Помогай, парни!

Луке пришлось присоединиться. Втроём они подняли барана: Лука с Сашей за одну ногу, мужик за другую… Было тяжело, никак не удавалось поймать крюки.

– Толкай, ишо толкай! – просил дядя Сева, сумев продеть крючок между сухожилиями той ноги, что сжимал, и закручивая вокруг неё проволоку.

Наконец он начал обдирать от шкуры подвешенную бело-розовую тушу, на которой таял снег, осыпаясь с навеса.

Он тянул кожуру всё ниже, словно очищал большую сочную ягоду, и ласково приговаривал:

– Мой хороший… Хороший… Здесь вот соколок. Прямо с шерстью на углях его, вкуснятина така…

– Сдох, петух? – проговорил Саша, чтоб это мог слышать один Лука, и мелко плюнул барану под голову, на кремнистую землю, где сгустилась вишнёвая лужа.

Лука порывисто заглянул Саше в лицо.

Тот ответил ухмылкой:

– У тебя кровь.

– Где? – Лука растерялся и, сообразив, провёл под носом.

Действительно кровь. Его или барана? Потрогал ещё раз. Его, из правой ноздри. То ли от мороза, то ли от сочувствия. Лука зашмыгал носом, запрокидываясь к облачному небу.

Шарообразное туловище раскачивалось и радужно переливалось. Светло просвечивали рёбра, голубовато – мышцы.

– Вот за это маленько оттягавай… – показал дядя Сева.

Саша просунул пальцы в ткани передней ноги, чтобы тому было удобнее отпиливать голову.

– Тяни эту… – попросил мужик.

Лука вложил персты в другую ногу, которая оказалась тёплой, даже горячей.

После усекновения головы дядя Сева наклонился, вклиниваясь ножом в бараньи сжатые зубы и раздвигая челюсти, пока до предела не растянул ему пасть окровавленными руками. Он отхватил язык вместе с нижней челюстью, рассказывая, какое это лакомство. Подошёл к забору и повесил сверху, как тряпку. Розовая тряпица со стразами обнажённых зубов.

Лука смотрел и не мог оторваться, наблюдая, как он снова потрошит останки ещё недавно желавшего спастись существа.

Он кинул в сторону светло-серый пакет желудка и будто из хвастовства наискось полоснул, открывая изумлённому взгляду Луки плотную мякоть сена с зёрнами овса. Рядом вздувались и опадали, сокращались на снегу кишки, похожие на змеек.

«Живые?» – ужаснулся Лука.

Дядя Сева развесил на заборе гирлянду разных оттенков жизни – от розового до багрового: печень, почки, лёгкие и сердце, из которого, тыкая ножом, спустил кровь, и она окропила доски.

Поодаль тоскливо пожёвывали сено пока не убитые бараны, стараясь не поднимать голов. За забором стояли лошади с морозными сединами шерсти, глядя из-под чёлок с сожалением, но и превосходством от того, что всё это сотворяется не с кем-то из их племени.

Дядя Сева оставил Сашу сторожить мясо от собак, сам ушёл к трактору, чтобы пригнать его за тушей, а Луку отправил в дом.

Лука толкнул дверь и, раздеваясь в прихожей, понял, что его приход не заметили. За столом говорили вразнобой, разгорячённые и оглушённые водкой и друг другом, но в общем шуме выделялся зычный голос отца Демьяна:

– Капец, выбился из повиновения. Ничего с ним сделать не могли. Сюда приехал – нормальный пацан. Христина ему задачу ставит – он всё выполняет. По мне, пусть лучше сломает, но сам.

– Это надо приловчиться, – согласился кто-то басом.

– Приехал, – продолжил отец Демьян, – ни ботинок нормальных, ничего, как полный лох. Лошара. Но теперь уже другой человек. Посмотрел, поучился…

– Подтянулся, – раздался голос Христины.

– Молодняк, чё ты хошь, – вздохнул архитектор. – Надо пожить, надо их потерпеть и маленечко подождать.

– Мой в деревне, – сказал басистый, – в десять лет всё умеет. Он что на коне, что на тракторе…

– У меня Вася в пять лет уже за рулём, – похвастал отец Демьян, – ногами не достаёт до педалей, но рулит уже. Он Вася уже, полный Вася!

Лука прошёл за стол, его появление никого не смутило. Только Христина грустно спросила: «Ну как?», очевидно, про барана. Лука показал ей поднятый большой палец, и ему наполнили штрафную. Он выпил всю, без остатка, как взрослый, не лох, и удержал кашель.

Вернулись Саша и дядя Сева, прикрываясь кусками мяса, как щитами.

– Какие у нас счастливые сегодня собаки… – сказал дядя Сева и занялся приготовлением блюда, которое назвал «бухлёрчик».

– Давайте за счастливых людей! – предложил отец Демьян. – Я счастливый человек тем, что мне таких друзей Господь подаёт.

Один из мужиков, налившийся свекольным цветом, с крепкой голой головой, затянул песню.

Ему подпевали все, явно зная слова – и Христина, и даже Саша. Лука слов не знал, это его уязвило, но он всё же попробовал притвориться и тоже открывал рот.

Он посматривал на Христину, представляя, что поётся о ней – она его змея и лучина. Впрочем, никаких лучин он никогда не видел.

Едва заунывная песня кончилась, отец Демьян затянул новую, растягивая звуки, – что-то казачье…

Пел он один, но по тому, как его слушали, вторя и кивая, становилось понятно: слова им знакомы. Завершив, отец Демьян призвал:

– Христинк, спой! – и даже намурлыкал ей первые строки: «Девка слёзы льёть…»

– Не умею я, – отмахнулась Христина двумя руками.

– Как не умеешь? А в церкви кто поёт?

– Она просто ссыт петь! – сказал Саша и коротко засмеялся собственному юмору.

Лука приподнялся над столом:

– Не смей так говорить о ней!

Саша усмехнулся, готовя какую-то новую гадость, но тут дядя Сева предложил выпить: «Взяли – подняли», и снова потекли разговоры.

Через недолгое время дядя Сева принялся делить бухлёр: на большую чёрную сковороду легли ноги и рёбра с добавлениями картошки и нечищеного чеснока, а густой бульон он разлил черпаком по кружкам. Лука ел с аппетитом, обгладывая мослы, забивая зубы мясом и ни о чём не думая, несомый быстрым и сильным потоком застолья.

– Твой брательник, – сказал Саша.

Лука посмотрел на него с непониманием.

– Брата жрёшь, – уточнил Саша, показывая на Луку костью, и повысил голос. – Когда барана резали, у него кровь пошла.

Он протянул это гундосо, чуть заторможенно, как обвинение, и заставил всех замолчать.

Христина жалостливо всматривалась Луке в лицо. Сашины глаза нагло мерцали совсем близко.

– Ты врёшь! – громко сказал Лука, испугавшись, что нарушил что-нибудь, а Саша его подставляет.

– У тебя и сейчас…

– Врёшь! – Лука быстро потёр по ноздрям: сухо.

Саша мягко, беззвучно произнёс мат одними кривящимися маслянистыми губами.

Лука дёрнул к нему сжатый кулак, но отец Демьян сгрёб его сзади и притянул к себе.