Нечто странное случилось с Лукой вместе с влюблённостью: он стеснялся. Если раньше, когда Христина ему просто нравилась, он норовил её погладить и легко брал за руку, – теперь смотрел на неё боязливо, как будто может спугнуть. При этом смотрел всё время. Видеть её постоянно сделалось для него потребностью.

Самое ужасное, что и речь в её присутствии стала редкой и трудной, и он с тоской вспоминал недавнее, когда говорил с ней свободно и беззаботно. Он не хотел выглядеть тупым, скучным, навязчивым, но ощущал себя таковым и на подворье ходил за ней по пятам.

Как-то не спалось, прокрался в коридор на конюшню, приник к её двери и вслушивался, улавливая ровное сопение.

Вернувшись из Чары, Лука стал ездить со всеми на службу то в Шилку, то в Нерчинск, чтобы и там быть к Христине поближе и расположить её к себе, да и сами храмы с их звуками и запахами умиляли. Но веры… Веры не было по-прежнему. Может, она и была, но небольшая, её хватало лишь на страх подойти к чаше.

Зачем причащаться, если больше нет веры? А вдруг это и правда божественные тело и кровь, и тогда для его недостойной души – смертельный яд. Нет уж, всё, кроме причастия.

А ещё ему не хотелось исповедоваться отцу Демьяну, открывать то, что сделал.

Лука снова и снова обдумывал своё детство, то, к чему его принуждали, понимал, что это бред, в который могли верить только такие убогие люди, как папа и мама. Разозлившись на что-нибудь, к примеру, ушибив ногу о подвернувшийся кирпич, он воображал встречу с отцом, как скажет ему буднично: «Разумеется, никакого Бога нет».

Вера отца Демьяна была простой, но понятной, далёкой от догматов и богословия, и строилась на чём-то природном и магическом, как у жреца африканского племени. Лука был благодарен приютившему за то, что тот его не неволит, ни о чём не расспрашивает, ни на чём не настаивает. Алтарников и чтецов оказалось достаточно – казачонок, архитектор, местные ребята – и Лука скромно стоял среди народа, наслаждаясь пением Христины и других женщин с клироса. Если на папином приходе почти все были так или иначе болящие, даже внешне странные, здесь люди выглядели проще и здоровее.

Он подозревал, что отец Демьян хотел бы подвести его к Богу, но ненароком, житейски – через погружение в свой мир. Для этого позвал помогать в Чару, для этого рассказывал чудесные байки.

В очередной банный поход, изнурительный, но без крапивы, которая уже увяла, отец Демьян за иван-чаем поведал, как уверовал.

– Был я человек пропащий. Над попами смеялся, молитвы не знал ни одной, креститься не умел. А первая моя дочь родилась с пороком сердца. Сделали операцию, выписали из реанимации полуживой. Она дома лежит, температурит. Мы с женой священника позвали. Он говорит: «Наливай!» Руку в воду опустил: «Не то! Ледяную надо!» Я ему: «У малышки сердечко только зашили…» – «Выливай! Ледяную, говорю!» Взял он нашу Машу у меня из рук и с головой её, троекратно. Она аж посинела… Но плакать перестала, а там и на поправку пошла. Потом и меня крестил. Недавно его наш владыка слопал, за штат отправил, не сошлись характерами…

Луке эта история показалась дикой, хотя и напомнила занимавший его библейский сюжет про Авраама, согласного убить Исаака. «А что, тёплая вода менее святая? – подумал он. – А если бы ребёнок умер?» – но вслух так говорить не стал, жалея батюшку за его простоту. Такие истории точно не добавляли Луке веры.

И всё же, Христины ради, он вызвался посещать вечернее правило и читал с удовольствием. Он почти не глядел в книгу, парил поверх неё, ощущая неприязнь стоявшего рядом Саши. Последнее время соперник был постоянно хмур.

– Ну ты и надулся, – однажды перед молитвой подмигнул ему отец Демьян. – Смотри, так можно в шар превратиться и улететь.

Саша буркнул что-то, а Лука порадовался намёку: как бы тому не покинуть подворье.

Часовня была почти готова. Отец Демьян сказал, что после Рождества привезут купол с крестом. Но добавил: хорошо бы пристроить алтарную часть, чтоб можно было послужить, тогда и владыку пригласим на освящение.

Как-то закатным вечером, повернув задвижку на дощатой двери, Лука заглянул внутрь. Небольшое сумрачное и душное помещение пахло свежей древесиной. Верхнюю дыру, где должен быть купол, прикрывал рубероид, постеленный от дождя, который уже несколько раз принимался накрапывать в том сентябре, а стекло небольшого окна заменял прибитый гвоздями полиэтилен, впускавший красноватый свет. Непонятная сила, потянувшая сюда Луку, заставила его перекреститься – безымянное голое место, без свечей и икон, и всё же отозвавшееся в нём благоговением и смутным чувством родства. Он вспомнил папину чердачную церковь.

Раздался скрип двери. Лука обернулся, уверенный, что это собака.

Это был человек с непонятным лицом и не сразу опознанным голосом:

– Ты чё тут забыл?

Лука испугался от внезапности, и сердце прыгнуло из него навстречу незнакомцу.

Тот приближался враскачку и, не успел Лука что-либо ответить, задал ещё один вопрос:

– Ты когда свалишь?

Лука узнал Сашу, который, подойдя вплотную и обдавая его взволнованным дыханием, стал излагать быстро и зло:

– Как его, ты здесь никому не нужен. Тебе просто не говорят, но ты всем противен. Просто, как его, надоел. Все ждут, когда ты уже…

Он дёргал в полутьме рукой, словно регентуя, и, если бы не идиотская присказка «как его», звучал даже красноречиво.

– Они тебя, как его, терпят. А сами над тобой смеются. Потому что ты полный козёл. Понял?

Лука с изумлением слушал и не спорил.

– Пойми, ты здесь всех достал. Скажи спасибо, что я тебе рожу не разбил. Если б не батюшка, я, как его…

Он замахнулся сильнее с каким-то нутряным тонким стоном и вышел.

Лука подивился, что Саша обошёлся без мата и так и не произнёс имя Христины, но оно витало меж этих бревенчатых стен, возносилось кверху, к закрытой дыре…

Страх рассеялся, едва Лука оказался под огромным небом, местами багровым, местами розовым, и втянул горьковатый настой степного воздуха.

Сразу явилась догадка: Саша жалок и бессилен, ничего поделать не может, поэтому всё это и наговорил.

Лука, конечно, не поверил, что его здесь так не любят, но рассказывать о разговоре никому не захотел. Ему был неприятен собственный страх, надо было ответить: «Попробуй», тоже как-нибудь обозвать, пускай бы тот на него и набросился. Он решил, что ни в чём не собирается уступать, и порадовался, что никак с ним не согласился, хотя и молча выслушал. «Теперь я точно не уеду», – подумал Лука.

Отныне на вечернем правиле он вкладывал в молитвенные слова различные оттенки мстительной издёвки.

– Господи, покрый мя от человек некоторых… – и скашивал на соперника глаз.

Или:

– Ненавидящих и обидящих нас прости… – и вздыхал.

Впрочем, кажется, таких подколок конюх не просекал.

При свете, когда все у всех на виду, Саша был малоопасен, а ночевал он на подворье редко, чаще у себя в соседней деревне, куда уезжал на машине.

Пошли дожди, поблёкли травы, ночами становилось всё холоднее. Поутру мухи уже не беспокоили, они отогревались на солнце к обеду и начинали кусаться, выщипывая кусочки кожи, и эти места мерзко зудели.

В конюшне слабел Цезарь, временами ложился передохнуть на бок. Христина говорила, что кони очень терпеливы. Вот и Цезарь терпел… Лука ждал от него ржания или хотя бы вздохов, но он был тих, не издавал никаких особенных звуков, иногда стекленел взглядом, напрягал морду и указывал ею на рану. Стало понятно, что улучшений нет и у него не вывих, а перелом, лечить который в деревне невозможно. Отец Демьян сказал, что пора избавить животину от страданий. Сделать это на подворье Христина не разрешила. Среди рассветной мороси один из трудников повёл через ворота хромого коня, прыгавшего на трёх ногах и иногда от усталости наступавшего на больную.

Пока это происходило, Христина прибежала в комнату к ещё спавшему Луке, села на кровать, заплакала и начала рассказывать. До этого он не представлял её плачущей. Он сел рядом и неловко обнял её за плечо. Она вздрагивала в такт всхлипам, клонилась к нему, а он гладил и гладил по плечу, мерно и мягко, боясь сделать лишнее движение, не желая прервать и разрушить доверительное горе. Ему было жалко Христину и жалко существо, к которому он успел привыкнуть, но вместе с жалостью он начинал чувствовать влечение к её тёплому телу, близкое мокрое лицо притягивало…

Лука прицелился и быстро поцеловал её высокий лоб.

Она резко всхлипнула, как будто благодарно, поэтому, страшась и смелея, он наклонился и нашёл её губы.

Губы были солоны, и мокры, и беспомощны, она не целовалась в ответ, но и не противилась поцелую. И он не то чтобы целовал по-настоящему, он просто прижимал её губы своими. Она дёрнула головой, ускользая и отворачиваясь, но Лука не сдался – он целовал её дальше, торопливо и часто, в висок, в угол глаза, в скулу, в самую сырость…

Она отстранилась от него и твёрдо спросила:

– Что ты хочешь?

Он замешкался, не нашёл слов и помог себе пальцами, загнув их крючками и сложив сердечко.

– Зачем? – она глядела пристально сквозь моргание.

– Затем! – от стеснения развязный, он стянул губы в трубочку и произвёл чмоканье, понимая, как это нелепо.

– Иди самогончика выпей, – она поднялась с кровати.

– Христина!

Сказать «люблю» было гораздо труднее, чем недавнее «прости».

Она стояла у дверей под тёмной подковой и ждала.

– Что ты хочешь? – она повторила с грустной улыбкой сквозь всхлипы, которые не могла удержать: – Лука?

Его имя, произнесённое вопросительно, задело в нём что-то и освободило.

– Но я тебя люблю! – громко сказал он.

Почему-то так, через «но».

Она пожала плечами, и он увидел в её влажных глазах растерянность.

Тем временем трудник протащил хромого коня через всю деревню и застрелил из ружья на огороде поповны Люды. Позднее Лука вызнал у неё подробности: слили кровь, порезали мясо и в тот же день продали приехавшим мужикам.

Сознавшись в любви, Лука полностью уверился, что это любовь, и говорить с Христиной ему стало легче. После смерти Цезаря он ещё больше помогал ей – чистил леваду, кормил вместе с ней питомцев в батюшкином зоопарке, научился варганить кушанье для собак (тошнотно пахучее варево, смесь бульона из костей и специального корма), правда, в клетку с алабаем заходила она одна.

Ему нравилась её взрослая жёсткость, бытовая уверенность, то, чего ему так не хватало. Ему нравилась её детскость, те пробелы и пустоты, из-за которых он мог чувствовать своё превосходство, такое же, какое чувствовал, когда вместо школы играл во дворе с малышнёй.

Её чарующий образ сочетался с изморозью, которая уже в сентябре прихватывала землю. Они уходили в заросли к реке, срывали с тонких веток мелкие яблочки и хрустели ими, ставшими мягче и слаще от первых заморозков.

Ему была нужна она вся, безраздельно, вместе с дыханием и душой, хрипловатым голосом и всеми её помышлениями. И чем меньше он был с ней похож, тем больше она казалась ему особенной. Луку вдохновляла её неуступчивость, причины которой он при этом понимал: юная христианка не могла ничего до брака. Но он чувствовал или убеждал себя: её встречно к нему тянет. Возможно, следовало сделать ей предложение. Такой вариант его не смущал. Почему бы не жениться? Смелый поворот судьбы. Доказательство наступившей взрослости. Окончательное освобождение от гнёта родни. Отец Демьян их обвенчает, они будут жить на подворье или уедут… Дальнейшее растворялось в желании обладать ею.

Чтобы стать ей приятнее, он даже мог бы попробовать вернуться в церковь – если это будет по-настоящему. Но что-то должно было измениться в нём, иначе он обманул бы и её, и себя.

Во время работы или прогулок на лошадях он пересказывал ей некоторые произведения, которых не было в конюшенной библиотеке, добавляя нужные детали. Благо прочитанное перед экзаменами было свежо в памяти. Истории, излагаемые с нехитрым умыслом, завершались соединением душ и тел. Например, в «Дубровском», после того как разбойники останавливали карету, напуганный старый князь помирал от сердечного приступа, и священник в тот же день повторно обвенчивал Машу – так Лука размывал представления слушательницы о церковных канонах и доказывал ей главенство любви. К его удивлению, Христина не знала даже «Евгения Онегина», для которого он тоже сочинил хеппи-энд, греховный и лёгкий: Татьяна, презрев мужа-генерала, бросилась в объятия героя, и он увёз её с собой на Кавказ – конечно, не на войну, а на курорт.

В том сентябре мёрзлым вечером само собой получилось, что она запустила его к себе в комнату с белёной печью, из-за которой было жарко и душно. Едва Лука оказался у неё, его опять сковала робость.

На столе поверх груды вещей чернели небрежно брошенные чётки, на полу – сапоги и поводья, словно атрибуты садомазо.

На облезлом шкафу стояла всего одна икона – Спаситель в терновом венце, с двумя словами, написанными красным слева и справа: «Крайнее снисхождение». Лука никогда не встречал иконы, названной так. Христина сказала, что ничего не знает, это подарок батюшки.

Она сняла куртку, откинулась на спинку дивана, а он, сидя напротив на стуле, стал читать ей Рэя Брэдбери, представляя, как протянет ладонь и коснётся её.

– Ой, какие у тебя… – не выдержал он.

– Кто? – не поняла она.

– Можно пощупаю?

Со скрежетом и скрипом, словно прикованный к стулу, он придвинулся к ней и влажной рукой взялся за её руки, торчавшие из полосатой футболки.

– Покажи!

– Что?

– Напряги! Ну пожалуйста!

У неё были каменные бугорки мускулов, как будто она атлетка.

– Что ты? – спросила Христина, озадаченно улыбаясь. – Прекрати, щекотно…

Он продолжил читать рассказ о том, как люди прилетели на другую планету, где их встретили умершие близкие, на самом деле оборотни-убийцы. Снова оторвался и резко, сам не зная почему, по непонятной ассоциации, спросил, не хочет ли она помочь ему вернуть веру.

– Мне снится, что я причащаюсь, – он говорил в стиле фантастического персонажа, вдохновлённый книжным слогом, и огонёк священного шантажа разгорался в его глазах. – Понимаешь, я хочу верить, как в детстве.

То, о чём он просил, было странно для него самого. В его словах соединились любовная страсть и готовность к благочестию. Он водил по ней беспокойными глазами, задерживаясь на её груди, и, как ему казалось, давил на самое больное. Он играл, но с искренней надеждой: а может, она и правда послана ему, чтобы он уверовал?

Увы, миссионерка из неё получилась никудышная.

Переживания Луки её как будто мало тронули, и всё же она принялась изредка просвещать его весточками из церковного календаря. Например, через несколько дней оптимистично оповестила:

– Сегодня Усекновение! Капусту не едим, яблоко тоже.

Лука сообразил, что речь об отрубленной главе Иоанна Предтечи, и заинтересовался неизвестной ему традицией:

– Почему это? А тыкву можно?

– Лучше не надо.

– А кокос?

– У нас не растёт.

– Нельзя всё, похожее на голову, – расшифровал он. – А что ещё нельзя? Крыжовник, клюкву… – продолжил он парад метафор. – Шарик мороженого…

– Так батюшка говорит, – защитилась она, и Лука подумал, что в каком-то смысле мог бы сам их просвещать, обучать христианству и отучать от ереси.

Но ему это было не нужно, ему лишь хотелось, чтобы она была его, найти к ней подход. А может, лучше разуверить её, отговорить быть церковной? Нет, её нельзя огорчать и обижать.

Вдобавок вера придавала ей привлекательность, даже соблазнительность. Её юбки, платки, косынки, извивы тугой косы, поджатые губы и печаль глаз, отражавших мерцание свечей, – всё отзывалось в нём.

Как же сделать её ближе? Самый короткий путь лежал через отца Демьяна. Оставалось с ним поговорить.

Конечно, в вопросах брака батюшка не был очевидным советчиком, жил без матушки. Как-то, уже после Чары, он сам завёл о том разговор: она устала, уехала, не выдержала жизни рядом с таким чудаком. Но произнёс всё это с горечью и, наверное, мог бы посочувствовать несчастно влюблённому.

Браки действительно заключаются на небе, если считать духовника его представителем. Лука много раз слышал, как у папы испрашивали благословение на венчание, но обычно молодые люди, уже решившиеся быть вместе. Иногда он предлагал им испытание сроком в год или два. «Если меня спрашивают: жениться или нет, значит нет, – говорил папа. – Когда любят, не сомневаются». Некоторые разрывались между соблазном брака и блаженством безбрачия. Про одну выскочившую замуж пышку Надя злорадно сказала: «Бедная, не удержалась!» Лука тогда ещё подумал: «Бедная? А ты, что ли, богатая?», ощущая в её словах что-то ненормальное. Из семейных и приходских разговоров он знал, что папа жёстко осуждал разводы и желание ради новой любви покинуть семью, но и некоторые браки не одобрял. Например, один нерешительный жених-алтарник по его благословению в итоге оказался монахом в далёком скиту. Отец отказал певчей из хора и прихожанину, взрослым людям за пятьдесят, хотя тот, говорили, бухнулся ему в ноги. Многие мужчины, прежде чем сделать предложение, обращались к духовнику не только за советом, но и за посредничеством, уговаривали девушек через него, и случалось, он разрешал колебания в пользу их союза, а потом новобрачные делились с ним сложностями совместной жизни, получая наставления и утешения.

– В треснувшую чашку кипяток не наливай, – однажды подслушал Лука папин разговор с чадом, который размышлял, не жениться ли повторно на той, с которой разошлись.

И всё же Лука знал, что, распоряжаясь душами, папа был деликатен и умерен в сравнении со многими духовниками.

А что же отец Демьян?

Возможность выяснить это представилась скоро, когда он позвал Луку на мужскую, как сказал, работу – чистить копыта.

Всё происходило внутри манежа, где к столбу был одиноко привязан конь, покрытый белыми пятнами. Отец Демьян погладил его по шее, наклонился, поднял за копыто, которое уложил на полусогнутое колено, и специальным кривым крючком принялся копаться, извлекая кусочки земли и навоза, траву и камешки. Конь вёл себя смирно, и казалось, испытывал благодарность. Постепенно внутри светло-серого копыта расчистился углублённый треугольник. Лука всматривался с интересом первооткрывателя. Отец Демьян начал выметать остатки щёткой, приделанной к крючку. Он обошёл коня и взялся за следующее копыто, объясняя, что надо бы их подрезать, но этим займётся на днях.

– Ты знаешь, что стало с Цезарем? – спросил Лука, заглянув в карие глаза с длинными ресницами.

– Они всё чуют! – ответил за коня отец Демьян.

Работа хоть и была мужская, к ним подошла Христина, которая, когда всё было кончено, отвязала и увела очищенного в сторону загона.

– Хорошая… – стараясь звучать по-взрослому, Лука проводил её взглядом. – Хорошая она.

– Неплохая, – отец Демьян отряхивал ладони.

Лука посмотрел на бороду священника, большую и милую, как заиндевелый куст, и его напряжённый орлиный нос, и захотелось поделиться тем, что внутри:

– Знаете, я здесь не зря хотя бы потому, что с ней познакомился.

– Думаешь, не вижу? – отец Демьян прищурился. – Нравится, да?

– Очень.

Христина тянула за узду следующего коня, выгоревшего, бледно-рыжего. Он неохотно вступил в манеж, фыркая и мотая хвостом, даже защёлкал зубами, и отец Демьян долго его успокаивал.

– Помочь? – вызвался Лука, желая показать отвагу.

– Погоди, я начну… – ответил батюшка.

Повозившись какое-то время, отец Демьян передал Луке инструмент в одну руку, а в другую – копыто, которое оказалось увесистым. Конь тряхнул ногой, Лука от неожиданности выпустил копыто, и оно шмякнуло о землю. Он медленно поднял его, ожидая удара, и снова ковырнул дрожащим крючком – иначе было нельзя, Христина наблюдала… Пока он неловко продолжал чистку, она встала рядом, поглаживая гриву и повторяя умиротворяюще тихо: «Чи-ирик, Чирушка…»

Когда Христина увела и его, отец Демьян, заметив, как внимательно Лука смотрит им вслед, зевнул в голос:

– Охо-хо-хо-хо… Боевая девка. Не советую, брат, не связывайся. Ей десантник нужен.

– Саша? – с обидчивой усмешкой уточнил Лука.

– Не, этого она бить будет, – отец Демьян мечтательно засмеялся. – Зато он в хозяйстве пригодится. Без мужика у нас никак.

– А я чем не подхожу?

Отец Демьян замолчал, словно прикидывая, надо ли что-то объяснять:

– Да ты вообще другой.

– Я вам разве не помогаю? – Лука заговорил конфликтно. – Саша? Зачем ей Саша? Вы думаете, я не могу у вас остаться? Я много чего могу! Я могу… могу её в Москву увезти!

– Родителям на шею…

Ему не понравилась юморная интонация батюшки.

Лука ввинтил носок сапога в черноту оттаявшей под солнцем жирной земли. Сапог был с чужой ноги.

– Сегодня – хорошая, завтра – надоест, – священник по-хозяйски цепко оглядывал двор, – а она девушка серьёзная, ей это всю жизнь перевернёт.

– Я тоже серьёзный, – Лука стал ловить его ускользающий взгляд и наконец, поймав, спросил с решимостью: – А если я ей предложение сделаю, вы благословите?

Отец Демьян закатил глаза:

– Всё кончено, Дубровский, мы обвенчаны. Погоди, брат, это ж не просто так. Если у тебя не лажа, – при последнем слове Лука закивал, – значит, успеешь. Ты куда спешишь?

«Даёт мне испытательный срок».

Лука повернулся на негромкий перестук и обнаружил, что девушка почти приблизилась к ним с другой лошадью, небольшой, космато-коричневой, у которой над носом расплылась молочная белизна.

– Христинк, за него пойдёшь?

Лука огорчённо взглянул на священника.