Утром Николай не заехал.

В телефоне вместо него говорил автоответчик.

– А я вчера всё по глазам его понял, – досадовал отец Демьян. – Сорвалась рыбка…

Он торопился и в расстёгнутой рясе инспектировал содержимое своего рюкзака: бутылка кагора, пакет с просфорами, облачение, сложенное в отдельный чехол.

Они вышли во дворик, где их ждала Христина, слегка нарумяненная, с подведёнными глазами. Лука знал, что косметика и храм плохо совместимы, но Христина каждый раз красится и пудрится перед службой – так отчего-то велит батюшка. Отец Демьян стал обсуждать с ней, что Коля наверняка запил, а в машине у него осталась икона, которую хотелось подарить приходу.

Пошли мимо дощатых заборов и деревянных домов широкой пустынной улицей. Мошкара вилась и зудела, но в умеренных количествах. Впереди темнела гора с округлой вершиной, окутанной серебристой дымкой, из-за чего покрывавшие её деревья казались зелёными кудрями. Шли быстро, сосредоточенно, молча. Лука нагнулся завязать шнурок: на асфальте копошились мельчайшие чёрные муравьи с крылышками и лежал светлый песок в блёстках. Вдоль дороги тянулись деревянные ребристые короба, наверное, для труб, но для чего точно – Лука не знал, а спрашивать постеснялся.

Через заросли по мусорной тропке они подошли к храму – одноэтажный белый дом с голубым куполом и золотым крестом.

– Раньше здесь ментовка была, – сообщил запыхавшийся отец Демьян. – Купол мы по зимнику тащили.

– По чему? – не понял Лука.

– Река замёрзла, по ней, – объяснила Христина, и Лука порадовался, что она с ним заговорила.

У входа в храм бегали дети и кучковались их матери и бабушки.

Отец Демьян раздал благословения и провёл Луку за собой через белую кисею, висевшую за открытой дверью, вероятно, от насекомых.

Люди толпились уже и внутри, и, пока батюшка обменивался с ними приветствиями, Лука немного огляделся. Стены, обшитые вагонкой, низкий потолок, круглый вырез под купол. Иконостас зиял несколькими дырами, стало понятно, что большая икона должна закрыть одну из них. Недалеко от входа стоял прямоугольный ящик Канона с белёсым песком, в котором плавились свечи.

Отец Демьян пошёл к алтарю, позвав спутников за собой. По пути Луке попался такой же песок в подсвечниках. Христина осталась на клиросе, Лука переступил порог алтаря. Дальнейшее было привычно – он отбил земные поклоны и обрядился в стихарь.

– Иди кадило разжигай, – бросил отец Демьян. – Потом часы…

Выбора не оставалось.

Лука принялся за дело. Раздув угли, он переместился на клирос, где стал читать поставленным голосом Часослов, даже довольный, что это доверено ему, а не Христине, и стараясь доказать, как он по-прежнему умеет – уверенно, точно, благочестиво.

Отец Демьян вышел из алтарной двери с другой стороны и начал исповедовать. Первой к нему направилась Христина. Акустика была такова, что Лука мог разобрать её шёпот. «Осуждение», – услышал он и навострил уши, читая уже на автопилоте, чуть медленнее и тише.

– Отврати лице Твое от грех моих, – неслось из Луки, – и вся беззакония моя очисти. Сердце чисто созижди во мне, Боже… – на этих словах он понял, что не будет дальше подслушивать, и полностью погрузился в чтение.

Христина вернулась, бормотали другие исповедники, в основном женщины, какая-то старуха что-то отрывисто объявляла, Лука не понимал ничьих слов – то ли потому, что не хотел, то ли потому, что не мог совмещать два занятия.

Всю службу он был быстр и надёжен: подавал кадило, одиноко выходил со свечой, платом вытирал рты у чаши. Он ничего не забыл. Настоящий алтарник. Только без исповеди и причастия – и, наверное, без веры.

Христина всю службу регентовала несколькими немолодыми женщинами и тянула с ними песнопения. Её рот был одним из первых ртов, который вытер Лука. Нежно и внимательно, круговым движением.

В храме было душно и многолюдно. Отец Демьян, уткнувшись в крест подбородком, накрыв его облаком бороды, вышел произносить проповедь и первым делом пожелал:

– Жить мирно, меньше сквернословить, не упиваться вином, понимания в семьях ваших, деткам хорошего учебного года…

Лука подумал, что в эти дни мог бы уже ходить в университет.

– Редко я приезжаю. Молитеся, друзья, чтобы Бог послал вам священника. Я и подарочек вам привёз. Икону покровителя храма сего. Есть небольшое искушение, но скоро её доставят.

На помятом облачении отца Демьяна были заметны морщины-складки, черты путешественника.

Лука стоял у подсвечника и наблюдал за свечами, которые казались необычными из-за близости песка. Чёрные фитильки, как фигурки, сгибались в поклонах посреди трепещущих огоньков. Можно было разглядеть и шеи с головами – пепельные красноватые кончики. Хорошо поселиться в Чаре и всю жизнь смотреть, как свечи роняют воск на песок.

Отец Демьян заговорил о святителе Николае, в честь которого храм.

– Он грудничком ещё был, а уже набожным. В среду и пятницу грудь не принимал. Арию по мордасам надавал. За то, что тварью назвал Господа нашего. Тварным…

Луку в душе рассмешило это быковатое объяснение богословского конфликта, но и удивило, что отец Демьян говорит непривычно сбивчиво, как будто волнуясь из-за публичной речи, и даже крест в бороде у него ходит маятником. Он перешёл к воспоминаниям о каком-то чуде, которое случилось с ним, когда у него была всего одна лошадь – взгляд в сторону Христины, – да и с той толком не умел обращаться, недавно взялся за узду. Лошадь звали Цыган, с ударением на «ы». Однажды на санях поехал за просфорами, попал в пургу, занесло…

– Разнуздалося всё хозяйство на нём… – протянул отец Демьян и замолк, словно переносясь в белизну, где его заносило, как он выразился, между полей. – А руки коченеют, мразяк…

Чуя погибель, он стал молиться святителю Николаю, спасителю путников. Вдруг неизвестно откуда взялась машина, из которой вылез мужчина.

– Пожилой, росточку небольшого, борода белая, как у меня теперь. Всё умел, всё исправил, а я отмороженный, варежки ледяные, а он термос суёт с горячим чаем. Недаром говорится: скорый помощник!

Лука подумал, что излагать такое не очень подходит духовному лицу. Неужели впрямь святитель Николай ему явился? На чём, на «ниве», на «бэхе»?

И едва Лука это подумал, через весь храм, над тесной толпой пролетел крик:

– Он говорит правду!

Этот выкрик был пронзительный, птичий. Люди, зашумев, оборачивались.

У кисейной двери стоял и покачивался краснолицый Николай и показывал пальцем на священника.

– Не трогайте его, – попросил отец Демьян. – Давайте лучше возлюбим друг друга! – он поклонился, завершая проповедь.

В случившемся было что-то древнее, апостольское. И ведь это кричал возможный будущий настоятель.

Огонёк догоревшей свечки прощально забился, затрепетал в песке, словно пытаясь взлететь, и развеялся дымом.

После своей выходки Николай присмирел и просил на улице прощения у всех выходящих. Отец Демьян даже дозволил ему попасть в общий кадр, когда вышел фотографироваться с народом.

Они пошли обратно к гостинице сквозь накалившийся воздух, и Николай, плетясь за ними, продолжал просить прощения и винил беса, который его попутал, говорил, что не пил два года и развязался на радостях.

– Икона где? – мрачно спросил отец Демьян.

– Будет! Доставим в лучшем виде!

В углах его кривящихся губ запеклась пенка, глаза косили, лицо, и без того маленькое, превратилось в заострённую мордочку. Он показывал на свою белую рубашку, которую специально приготовил для службы. Завёрнутый манжет грязно темнел.

Христина тяжело посматривала на пьяного.

– И что с таким делать? – отец Демьян толкнул Луку в бок. – Может, тебя рукоположим? Отличный будешь поп!

– Я лучше свечником, – сказал Лука, но его никто не понял.

Возле гостиницы стоял тот самый вездеход, за рулём которого был брат Николая по имени Лёша, похожий на него, с той же светлой чёлкой, только моложе и трезвый. Оказалось, он прибыл, чтобы везти их на очередной пикничок. Просил не обижать, уважить, там такие красоты, отдохнём по-людски, багажник набит всем, чем надо. Лука алтарничал натощак, с удовольствием поел бы и уж точно утолил жажду, но пьяный напрягал.

– Коля – жертвователь наш, – батюшка наклонился к Луке и многозначительно округлил глаза.

Сначала они завезли в храм икону, которую Лёша распеленал, а отец Демьян с Лукой отнесли в алтарь. Это был строгий и большеглазый Никола зимний. Потому зимний, не преминул напомнить батюшка, что с головным убором, а лето здесь короткое, зима морозная, так что нужнее зимний…

Теперь можно было и на природу.

Машина шла круто вверх между лесов, огромных глыб и провалов, сквозь дымовую завесу белой пыли.

Николай потребовал включить правильный музон. Лука слышал такое впервые. Разудалый голос исполнял блатные песни о вере. Православный шансон – оказывается, и это бывает. Наверное, для здешних мест – самое оно. Певец расписывал жизненный путь Спасителя, как он был предан, арестован, как его били и допрашивали, повторяя отчаянно и хрипло: «И колючка вокруг головы…»

Судя по общей реакции, песня никого не смутила.

– Останови-ка! – попросил отец Демьян.

Они затормозили под скалой, покрытой хвойными кустиками и сероватым мхом. Скала походила на выпуклый бок огромного зверя, поросший шерстью. Отец Демьян запрокинул голову. Сделав так же, Лука увидел на вершине крест. Батюшка пошёл вверх по острым и неровным камням, остальные последовали за ним, хватаясь за колючие веточки. Николай остался дремать в машине.

Крест был обложен такими же большими камнями в основании, старый, щелястый – одна длинная деревяшка, сверху две покороче, и приколоченная табличка с выцветшей розовой надписью: «При пути, при дороге. Яко с нами Бог!»

– Мой первый! – отец Демьян прижался лбом к крестному столбу. – Я с тех пор их сотню поставил!

Отсюда открывался вид на окрестности: каменные туши гор уходили в голубое, тонкое и тревожное небо, соприкасаясь с облаками; мягкое мохнатое море хвойных деревьев покрывало низины и вершины до горизонта.

Многие деревья были болезненно бледные, некоторые облезлые и мёртвые. Лука заприметил пониже лысые косые палки над чёрной водой болота.

Христина зачарованно зажмурилась, она раскинула руки, будто собирается полететь или чувствует себя распятой посреди этой божественной природы.

Проехали ещё с полчаса и снова вышли.

Коля, красный и мутноглазый, выскочил на дорогу, побежал вниз, туда, где по камням шуршала вода, и стал умываться полными горстями. Все вместе, опустошив багажник, снесли пакеты и коробки за деревянный стол около речки. Христина оглядывалась, было видно, что она узнаёт это ущелье, которое выглядело мрачновато: что-то вроде тюремного дворика, окружённого каменными стенами природы, с которых свисают тонкие берёзы.

Христина завернула за утёс, Лука пошёл следом, но двигаться, как она, оказалось непросто. Она запрыгала с камня на камень, легко перемещаясь над водой. Лука останавливался перед каждым прыжком, камни скользили, кеды намокли, вода студила ноги, но теперь, когда девушка обернулась и засмеялась, поворачивать обратно было нельзя.

Шум усиливался. Впереди был водопад, похожий на седую длинную бороду, которая вырастала и рассеивалась каждый миг. Этот поток сбегал по серой зазубренной поверхности, разбиваясь о выступы и разлетаясь, и ледяные брызги густо засеивали воздух. Христина подскочила к водопаду и встала к нему спиной. Лицо её показалось Луке загадочным и незнакомым. Он хотел присоединиться, но не посмел. Она странно стояла, вся окропляемая водой, и напевала. Луке даже стало неудобно, как будто он видит её в объятиях другого.

Он ждал и дождался. Она прошла к нему, балансируя на камнях, выжимая потолстевшую косу. Одежда её отсырела, берцы мокро блестели, но она этого словно не замечала.

На него смотрели промытые зеленоватые глаза, серьёзные, чистые и чего-то ждущие.

Он всматривался ответно, пытаясь продлить мгновения такого взгляда. Тут-то всё и случилось…

Сколько раз Лука станет вспоминать! Что, что тогда произошло?

Именно там и тогда, сам себе удивляясь и тому, что в нём происходит, он всё понял. Всего ничего, две пустые секунды, и он уже любил её – сильно, жадно, всею душой.

– Христин, прости меня, – попросил он сдавленным голосом.

– Так бы сразу! – она широко улыбнулась.

Сзади раздались какие-то возгласы. Это был отец Демьян, ловко приближавшийся по камням, подобрав подол рясы. Он спрашивал что-то весело, но не был слышен из-за шума водопада.

Оказалось, звал их трапезничать.

Встали по обе стороны стола, застеленного бумажной скатертью.

– Христе Боже, благослови, – произнёс отец Демьян с голодным придыханием, – ястие и – буль, буль… – питие рабом твоим…

В семье Луки такое было бы недопустимо: паясничать при молитве, – но отец Демьян жил по своему уставу. На столе хватало ястия: холодный сырой хариус под солью и луком, тёплое жареное мясо в фольге, лепёшки, сало, грубо нарезанные овощи, соленья, жгучие кружочки маринованного перца, которые порадовали батюшку особенно:

– Вот это вещь! Сразу разгоняет кровь!

Алексей принёс питие, охлаждённое в ручье, две ледяные бутылки водки, две воды, одну вина. Вино никому не понадобилось: Христина выбрала водку, вернее, послушала отца Демьяна, который зыркнул хитро: «Согрейся, ты мокрая вся!», пришлось согласиться с водкой и Луке.

Солнце искоса нагревало ущелье. Лука всё время смотрел на Христину, сидевшую напротив, так что она даже спросила: «Ты чего?», он смутился, попробовал отвлечься, но глаза сами устремлялись к ней. Она вся была для него открытием: её мимолётные улыбки, моргание, ямочка, возникавшая при улыбках, которую он почему-то раньше не замечал, эти волосы с завитками, то, как она заворачивала в лепёшку мясо и откусывала, как пригубляла водку и кривила рот.

После нескольких пластиковых стопок Николай полностью расстегнул рубашку, обнажив впалую грудь. Возле ключицы у него синела татуировка со Спасителем в терновом венце.

– Бать! Ты простил меня? – голос его взвился.

Отец Демьян отгонял лоскутком сала откуда-то налетевших ос, которые разыскали их в горах.

– Я давно понял: ругать людей бесполезно. Все мальчики – злодеи и поганцы, – он отправил шматок в рот.

– Чё, не гожусь я, да? Ну я брошу! Правда брошу, бать! У меня ж одно желание – Господу послужить! – Николай встал, опираясь на стол, и запел резким прерывистым голосом:

– Бать, – перестал он петь, – скажи: нормально отдыхаем?

– Как будто в рай попал! – отец Демьян через стол шлёпнул ладонью в его ладонь. – В раю, наверно, так и будет.

Лука пил, как батюшка, полными стопками и всё ближе слышал шум водопада и всё отдалённее слова людей, пропустил, когда начали говорить о нём, и внезапно обнаружил, что все к нему повернулись.

– А что Москва-то? Он только кошек с собаками видел, – заканчивал ироничную презентацию отец Демьян.

– Ты думал, у нас Забайкалье Забайкалистое? – Николай погрозил маленьким литым кулаком. – Нет, это Забайкалище!

Лука закивал, всё понимая и стараясь поддержать его гордость: здесь не дыра, здесь круто. Лёха продолжил, очевидно, прерванную историю про медведя и бабу: прибежала, орёт, пошли смотреть, за одним кустом – куча, наложил со страху, за другим кустом – лежит дохлый, помер от разрыва сердца. Вот чё бабий крик делает…

– Роковая женщина, – отец Демьян куртуазно щёлкнул языком и просветил Луку, наклонившись: – У нас тут на каждого попа сотня медведосов.

Вскоре Николая совсем развезло. Он что-то бормотал и одёргивал себя визгливым: «Отставить!»

Лука снова всматривался в Христину. Она посмотрела на него строго, даже обвинительно, потом её взгляд смягчился, как будто она подхватила игру в гляделки, её глаза сделались больше, таинственно расширились, в них возникло то самое свечение.

Он покинул стол, прошёл вниз по речке, сел на корточки, смочил лицо, прополоскал рот. Он смотрел, как вода крутит и несёт клочки пены, как отражается и ломается небо над неровными измятыми камнями.

Вдруг сквозь шум воды послышался натужный рык, и Лука физически ощутил приближение опасности.

Он похолодел, чуть не закричал и стал озираться, решая, куда бежать – река всё так же петляла и катилась, из складок каменистого склона белели берёзки размером с кустики, темнели ёлочки с веточками, поднятыми вверх, но медведя не было, не было ни души. Значит, глюки… А может, дразнился невидимый дух ущелья.

На другой день незадолго до отлёта они посетили ещё одну новодельную церковь в рабочем посёлке возле железнодорожной станции. Все те же, но без Николая, который окончательно запил.

В храме собрались пожилые женщины в пёстрых юбках, кофтах и платках, Лука насчитал восемь бабушек. Отец Демьян сказал, что все они когда-то работали на БАМе по комсомольским путёвкам и осели здесь. Бабушки сбились в стайку слева от ковровой дорожки, расстеленной через весь храм, и начали протяжно петь дребезжащими голосами. Христина стояла в стороне, и на неё ревниво косились. Они пели сбивчиво, но старательно, и недовольно махали друг на друга руками. Они исполнили тропарь Марии Магдалине, именем которой назывался храм, а потом затянули песню, хорошо знакомую Луке.

Христина негромко подпевала, подпевал и он. Со вчерашнего дня, не переставая, он думал о ней, и может, потому и вслушивался по-новому в известные слова и проникался ими, что ему хотелось сближения их душ. В сущности, это было в нём заложено, теперь он открывал в себе, что с самого детства мечтал о церковной девушке, чистой и строгой, улыбчивой и стыдливой, вот с этой косой под вот этим беленьким платком.

– Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице, – Лука помнил всё наизусть, всё давно было записано на сердце, а сейчас оживало и сочилось. – Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице!

Это было про него, сирого при живых родителях, странного, занесённого странствием не пойми куда, в какие пески и горы, скорбящего и обидимого, которого некому утешить.

– Зриши мою беду, зриши мою скорбь, – пропели старухи тяжело, почти надрывно, и дальше, дальше, за мольбою печаль, за печалью мольба, до предельной остроты признания: – Не имам иныя помощи, разве Тебе…

– Токмо Тебе, о Богомати! – подхватил Лука.

Это нелепое дребезжание и жалобное завывание, эти досочки потолка, этот вечный песок под свечами…

– Спаси, Господи, матушки! – После молебна отец Демьян ринулся на выход. – Милые мои, простите, караул! Без нас улетят!

– Да хоть бы и улетели, – донеслось до Луки.

Бабушки преградили им дверь с трогательной, обмотанной вокруг ручки тряпочкой, видимо, чтобы не хлопала.

Они потеснили их в боковую комнату, где ждал стол, заставленный домашней снедью. Одна из них вошла и принялась потчевать дорогих гостей пирогами с картошкой, жареным хариусом, малосольными кабачками, брусничным морсом, а остальные толпились у входа, робко заглядывая.