Они вернулись в Чару и поселились в серой двухэтажной гостинице. Отец Демьян с Лукой – в одном номере, Христина – отдельно. Николай оставил их до утра.

Номер был чистый и простой, с сеткой на окне, душем и электрочайником. За окном густел сумрак. Отец Демьян вскипятил воду и накидал в чашки из пакета сухих тёмно-зелёных листьев иван-чая, изогнутых, как червяки. Из другого пакета он высыпал на стол своих любимых грецких орехов и сухариков. Он разоблачился, оставшись в чёрных трусах и белой майке, позёвывал и почёсывался, явно собираясь спать, хотя Лука ждал от него, что он станет готовиться к завтрашней службе или по крайней мере читать вечернее правило, и пригласит для этого Христину. Но может, он помнит все молитвы наизусть и сотворит их по памяти перед сном?

– Слушай, ты как хочешь, а завтра мне помоги, – отец Демьян зацокал по столу ложечкой. – Надо, брат, поалтарничать. Коле одному сложно будет. А ты это дело знаешь.

Лука, когда отправлялся сюда, догадывался, что помощь окажется богослужебной, и теперь осторожно спросил заготовленное:

– Разве мне в алтарь можно?

– Ты ж не баба, – усмехнулся отец Демьян дружелюбно.

– Не, мне нельзя… потому что… – Лука замолчал, подбирая слово, – грех… – сказал он, чувствуя, что краснеет.

Отец Демьян подозрительно сощурился.

– А! Ты про Галю? – осенило его, и он облегчённо предложил: – Так давай я тебя поисповедую!

– Нет, это же епитимья! – убеждённо возразил Лука. – И всё равно нельзя в алтарь. И… – его словно прорвало, он заговорил решительно. – Это поклоны, пост, каноны, да? А если я не хочу, значит, ещё больший грех? И чтобы каяться, надо быть готовым перемениться, осознать всё, обещать Богу другую жизнь. А я… Я не готов, понимаете? – он закончил почти обвинительно.

Отец Демьян смотрел на него со странной улыбкой, любуясь:

– Да-а… Суров. Настоящий сын своего отца! Знаешь, ты так на него похож! Жесты все… Брови… Как он, их поднимаешь… У тебя и взгляд его.

Лука тотчас мысленно согласился: всё им сказанное действительно шло от папы, так учил папа, но в глубине души и ему казалось, что только таким, твёрдым, и может быть церковное установление.

– Короче, не кипешуй, – отец Демьян помешал листки ложечкой. – Знаешь, как говорят? Послушание превыше поста и молитвы. Слыхал такое?

Естественно, Лука слышал эту фразу и неоднократно. Но что это значит? Он молча грыз орех за орехом и думал: «А может, не надо так переживать?» Если перестал быть церковным, почему не отнестись к завтрашнему как к театру? Нужно просто сыграть свою роль.

Он ощутил, что наступил момент какой-то важной откровенности, который в следующий раз может не настать, и спросил:

– А как вы с папой познакомились?

Отец Демьян взял ложечку, отогнал листики к краю, сделал глоток:

– На Рождественских чтениях. Давно уж… Меня туда как многодетного позвали. Услышал он меня, что я, значит, не только своих нарожал, но и детдомовских набрал, подошёл и помощь предложил. Да сразу и помог. Хорошенько. С тех пор помогает. Ну ты ж лучше меня знаешь, что он за человек.

Лука смотрел с растерянным недоумением, как будто это розыгрыш. Не то чтобы он не знал о папиной щедрости, но о том, что тот помогает отцу Демьяну, услышал первый раз. Лука ждал какого-то подвоха, однако отец Демьян перестал говорить и принялся пить иван-чай вприкуску со своими хрустящими запасами. Папина святость почему-то не умилила, а раздосадовала. Сразу вспомнилось, как была продана квартира на Молодёжной, вспомнилось вечное нытьё про нехватку средств на церковные нужды, да и дома они не могли купить новую стиралку вместо постоянно ломавшейся. Ну-ну. Интересно, знала ли об этих пожертвованиях мама? А кому он ещё так помогал?

Отец Демьян, кажется, прочитал что-то у Луки в лице и с добродушной иронией посоветовал:

– Ты чайку-то попей, сразу полегчает.

Лука послушался, пригубил кисловатый напиток, сплюнул заползший в рот лист обратно в чашку. Он хотел спросить ещё что-нибудь напрямик, но не нашёлся, и момент оказался упущен. Отец Демьян допил горячий чай одним глотком, встал, широко перекрестил стены, кровать и окно, прежде чем зашторить.

Лука не мог заснуть, а священник заснул быстро, стал грубо всхрапывать, заворочался, забормотал во сне, может быть, те самые молитвы, уготовляющие к службе.

Лука лежал на спине, чувствуя себя особенно одиноким от этого близкого присутствия спящего, заброшенным и забытым среди тайги. Сейчас он жалел папу и думал, как тому не повезло с сыном. Всё-таки он, Лука, гораздо хуже. И в кого такой? Мама тоже очень хорошая. Мягкая, ласковая, незаметно делает всё, что надо, обо всех заботится, никого не осуждает. Вот и правильно, что ушёл от них. Лучше не портить им жизнь. Может, брат их утешит. Лука не задумывался никогда, с какой охотой папа постоянно кому-то помогал: устраивал по больницам, искал редкие лекарства, давал денег на праздники и на похороны… И всё это почти без слов. А сколькое – тайно?

Неожиданно, точно бы отклеившись где-то в тёмном углу памяти, перед глазами проплыла яркая картинка из детства.

Это было накануне папиных именин. Для Артоболевских именины были важнее дней рождения.

Особенно вкусно бывало в декабре, на папиного равноапостольного Андрея. У них устраивали хоть и постное, но царское пиршество с грибным пирогом, соленьями и дозволявшимися дикатезами, как выражался маленький Лука, – крабом и икрой.

Луке вспомнилось, как за этими самыми деликатесами однажды накануне пира папа отправился на рынок неподалёку от дома, а когда вернулся, мама спросила упавшим голосом:

– Андрюша, что случилось?

– Ничего такого, – на контрасте с ней он звучал весело.

– А где продукты?

Отец стоял в запотевших очках и снежных эполетах и торжественно, как собственную голову, держал в руках ушанку, с которой сыпались и таяли белые крошки.

– Что, ничего не нашёл? – мама коснулась животика под светлым платьем.

– Всё нашёл, – отец загадочно улыбнулся, – но денег нет…

Расстёгивая пуговицы намокшего пальто, отряхивая сапоги на коврике, он рассказывал о пережитом неожиданным мальчишеским тенорком.

– Только никому, – улыбаясь, он основательно погрозил маме и немножко Луке.

– А почему? – огорчился Лука, успевший вообразить, как восхитила бы такая история завтрашних гостей.

– Милостыню надо творить втайне, – отец повернулся к маме, и его блестящий ус поднялся клешнёй. – Тань, давай в этот раз без икры, по-монастырски. Выживем?

И они засмеялись как-то очень влюблённо.

То, что рассказал отец, больше не обсуждали, но сейчас Лука лежал и расшифровывал святочную историю по фразам, которые удивительно сохранились в памяти. Папа шёл на рынок и в подземном переходе встретил плачущую женщину, её обманули злые люди – чудно́е слово: «лохотрон». Всё понятно, мошенники развели на деньги, закрутили вихрем ядовитых билетиков, он бросился на них, стыдя и грозя, его оттолкнул какой-то верзила, а священник драться не имеет права… Лука вспомнил эти папины слова: «верзила» и про то, что ему нельзя драться. Злые люди пропали, папа остался с женщиной, которая плакала, что живёт одна с ребёнком, и тогда дал ей деньги, все, что были.

– И я… ты знаешь, Таня, – он даже приподнялся на мысках, – я домой не шёл, я летел!..

Мама погладила его, провела по сырому рукаву пальто – вспомнилось, увиделось точно наяву.

Через несколько дней Лука с мамой шли подземным переходом, и она показала: «Смотри, лохотрон», там лоток заслоняли спины, там совершалось что-то недоброе, оттуда веяло жутью.

Почему же Лука всё потом позабыл?

это он в детстве написал так на открытке для папы. Твой сын. Послушный.

Он уже начал засыпать, когда кто-то впрыснул ему мысль, от которой сон отлетел мгновенно: «А вдруг и та женщина была обманщица?»