Они выехали через несколько дней рано поутру.

В «газели» Христина сидела рядом с батюшкой спиной к Луке и не издавала ни звука. Только раз что-то возмущённо прошипела, когда на выбоинах дороги их опасно подрезал грузовик.

– Вражье водительство, – мгновенно отреагировал отец Демьян.

Луке был знаком этот духовный термин.

За окном чернели, как спички, горелые стволы берёзок, вокруг вились, как огонь, тёмно-розовые заросли иван-чая.

Лука держался спокойно, но ему было по-прежнему не по себе, особенно из-за немого отчуждения девушки. Он предполагал, что едет для искупления, и в то же время надеялся, что найдёт возможность с ней примириться. Всё было как-то связано с его переживаниями – и эти выгоревшие куски леса, и диковинные юродские названия на указателях (он пытался их запоминать: Падь Ушакша, Ручей Дяпкоша), и даже ощущение подъёма на очередной перевал, при котором покалывало и закладывало уши.

По дымчатому краю проехали Читу с железными крышами. В аэропорту разгрузились, батюшка надел на себя раздутый зелёный рюкзак и вместе с Лукой, прихватив снизу с двух концов, потащил нечто тяжёлое и длинное, завёрнутое в бумагу, шуршавшую под мешковиной. Лука спросил, что это. Оказалось, икона в подарок. Христина не отставала, руки ей оттягивали клетчатые баулы.

Всё снесли в «зал-часовню», откуда Лука полтора месяца назад начинал свои поиски, сложили у позолоченной стены, и отец Демьян стал о чём-то секретничать вполголоса со свечницей, той самой, которая направляла к нему Луку.

До самолёта ещё хватало времени, и они пошли в кафе. Лука озирался. Его, отвыкшего от оживлённого множества людей, задевали и толкали. Горящие табло в роении жадных взглядов, все возбуждённые шумы и вибрации аэропорта настраивали на отлёт, и он вообразил: а что, если полететь не к чёрту на рога, непонятно куда, а прямиком в Москву? Спросил себя и сразу, даже с каким-то страхом отчётливо осознал: эти двое ему нужны и интересны, и путешествие с ними манит, и хорошо, что слишком много всего непонятного и неизвестного.

Христина принесла за шаткий столик два стаканчика кофе.

– А ему? – спросил отец Демьян. – И ему возьми. – Увидев её недовольное выражение лица, добавил: – Смиряйся…

Она купила и, как бы не замечая Луку, поставила ещё один бумажный стаканчик. Лука безмолвно кивнул, приложив руку к груди в знак благодарности, и нервной коленкой вдарил снизу по столику. Стаканчик перевернулся, и глинистые парные ручейки капучино устремились на священника.

В первое мгновение Лука замер, как будто весь стыд его жизни сконцентрировался в этом разливе. Он начал сбивчиво просить прощения, пока вскочивший отец Демьян встряхивал и выжимал рясу, а Христина, нагнувшись, промакивала её салфетками.

Проклятое отсутствие координации движений. Вечно Лука что-нибудь опрокидывал. Всё из-за мамы, потому что не водила в школу, и в детстве пропустил уроки физкультуры.

– Буду теперь с запахом корицы, – заметил отец Демьян весело и похлопал Христину по плечу. – Не сдаваться! Деревья умирают стоя.

– А дерево кто: я или ты?

Лука впервые услышал, что она говорит с отцом Демьяном на ты, и ему это не понравилось.

– Я. Ты – кусты, – ответил священник в рифму.

По короткой лесенке вроде стремянки они забрались в небольшой старый самолёт с синеватой надписью «Ангара». Внутри пахло старостью, пылью, сараем. Втиснули поклажу в хвост за широкую сетку, похожую на невод.

Самолёт поднимался над сплошным изумрудным ворсом тайги, который медленно выцветал и туманился. Батюшка дремал рядом с Лукой, опустив голову и расплескав белую бороду по чёрной ткани. Лука смотрел в маленькое круглое окно, полуприкрытое коричневатой занавеской, но толком ничего не мог разглядеть. В солнечной дымке изредка посверкивали зеркальные осколки – вода.

Он читал и перечитывал фразу «Маслобак двигателя» – чёрные буквы на серебряной продолговатой штуковине, торчавшей за окном.

Во время снижения он принялся считать крупные петли обмелевшей реки с бежевым песчаным дном – ровные живые петли: одна, две, четыре, восемь…

Опускались над куском пустыни, над большой песочницей с зеленью по краям.

Белёсый прах взметнулся из-под резиновых колёс.

На аэродроме их ждал приземистый мужичок по имени Николай с красноватым тонким лицом. Он сразу засуетился, зашустрил, подскочил под благословение, подхватил баулы, помог вынести икону в мешковине.

Лука замахал рукой, отгоняя от лица зудящие тёмные облачка. И вместе с тем увидел себя со стороны – новое испытание для героя романа.

– Мошкара? – уточнил, к чему готовиться.

– Ой, они вообще издеваются! – определил Николай.

Залезли в вездеход и потащились через вязкую грязищу и заросли, которые скребли и били ветками по дверям и стёклам. Николай бесперебойно, чуть визгливо повествовал о том, о сём: здесь везде была река, вот и лужи остались, народ уже готовится к службе, без священника плохо, недавно соседа хоронили, а отпевать пришлось заочно… Крупные коряги костисто хрустели под могучими колёсами. Выехали на голое пространство, где сырая, в длинных лужах земля была покрыта грубыми отпечатками гусениц, напоминавшими крокодильи хвосты. Машину раскачивало в разные стороны. На крутом подъёме она сильно накренилась и чуть не упала в овраг.

– Налево! Налево все! – бешено выкручивал руль Николай, и отец Демьян накренился к нему.

Христина проворно переползла к Луке, почти прижалась, при этом так, как будто он манекен.

Машина взяла высоту, но их по-прежнему мотало.

Они переезжали вброд реку, которая пенилась зелёной тропической водой, целебной, как утверждал Николай.

Лука воспользовался качкой и привалился к Христине, потёрся о неё, бормоча: «Извини», но она ничего не ответила, сжимая поручень и глядя вперёд.

Машина остановилась на песчаной земле. Николай провёл их за деревянный рассохшийся стол, окружённый хилыми кустами и куцыми деревцами, и с закопчённым котелком скрылся в зарослях, откуда доносилось речное журчание. Он вернулся, в котелке плескалась вода, подвесил его за крючок на перекладине, наломал веток, разжёг костёр. Христина принесла из машины несколько рыб и картофелин.

– Коля священником хочет стать, – негромко поделился отец Демьян. – Буду владыку просить, чтоб рукоположил. Надо кого-то на Чару. Хотя… – он не договорил.

Лука подошёл к огню посмотреть, как там дела: рыбины, толкаясь хвостами и головами, плавали в булькающей воде.

Наконец, минут через двадцать все за столом принялись хлебать солёную юшку из пластиковых мисок. В дополнение Николай нарезал жёлтые перцы.

– Под такую ушицу… – он засмеялся неестественным смешком. – А, батюшка?

– Ты ж того?.. – отец Демьян вопросительно вскинул глаза и продолжил наворачивать похлёбку.

– Того… – вздохнул Николай. – Второй год в завязке.

Он встал из-за стола, потягиваясь, разминаясь, и начал с какой-то залихватской откровенностью расписывать свои подвиги. После бани прыгнул в замёрзший пруд, пробил головой лёд и не мог её вытащить, чуть не захлебнулся, сразу протрезвел. Хорошо, пацаны хватились, спасли. На каникулах новогодних шёл домой в мороз, дошёл до двери, прислонился к ней, тёплой, и заснул, так бы и помер на двери, слава Богу, собака жену разбудила.

– Жалко, с женой расстались.

– Из-за пьянки, – сказал отец Демьян серьёзно.

– Да какое там! – обидчиво возразил Николай. – Из-за пупсика. Мы на озере отдыхали. Я купаться пошёл, а мне смска: «Привет, пупсик». От бабы одной, у меня в магазине работала. Да просто прикол такой. А разве моей объяснишь? Ну и пошло-поехало…

Он стал заверять, что теперь точно не пьёт, даже смотреть на бутылку противно.

– И с бабами не знаюсь, как отрезало, – мелко засмеялся, не стесняясь Христины. – Может, батюшка, мне постриг принять?

Отец Демьян, как большой леденец, обсасывал голову хариуса.

– Правильно делаешь, – сказал он, с чмоканьем отрываясь. – Кто их поймёт, этих женщин: пьяный – плохо, трезвый – скучно… У меня тоже, сам знаешь, матушка ушла и ребят ещё настроила. И что теперь делать? Как там в настольной книге священнослужителя… Если муж отсутствует два года, женщина может считать себя вдовой. А попам как быть? Считай, вдовый, а жениться нельзя.

Лука, опустив глаза и не подавая виду, насколько всё это интересно, потрошил доставшуюся ему рыбину, отделяя тёмно-серую кожу от бледных, с тонкими косточками волокон. Хариус был нежен, почти безвкусен. Откуда-то налетели небольшие и красивые осы и стали ковырять рыбу, упорно и согбенно, не обращая внимания на движения вилки. Отхватив кусочек, оса уносила его, но сразу же прилетали следующие.

Отец Демьян стал рассуждать, как быть, если священнику нельзя пить. Ему же придётся потреблять Дары, оставшиеся после литургии, а чаша большая…

– В принципе, можно меньше крови, – сказал он задумчиво. – И кипятка побольше, чтоб спирт испарялся. Запивку – можно варенье.

– Мне говорили, на Сахалине один батёк закодированный, а потребляет, – блеснул познаниями Николай.

Отец Демьян легко согласился: всё может быть по милости Божией, и вообще, он читал, учёные брали причастие на анализ, настоящая кровь, как положено, с гемоглобином, даже группу установили.

– И какая? – оживился Николай.

– Первая положительная, – сказал отец Демьян гордо. – А тело – сердечная мышца.

Это был лёгкий и резкий переход от одной концепции к другой. Пожалуй, только в этот момент Лука понял, к каким простым людям попал – чепуха, ересь, папа вмиг бы развеял их домыслы, нельзя понимать кровь и плоть буквально, иначе что же получится: вампиризм и людоедство?

И всё же, не возражая, он слушал разговор с любопытством.

– У меня однажды такое было, – раздухарился отец Демьян, – в Нерчинске после службы потребил, сел за руль, выехал, а на въезде в Шилку добрый человек на джипе из-за бугра поднимается и в мою жигулюшку сбоку как дал мне… Милиция приехала, трубки нам обоим. А я-то думаю: «Ну, поп, влетел, сейчас без прав останешься». Дышу – чисто… Ноль алкоголя.

Лука заглянул в лицо Христине, она слушала спокойно и преданно, очевидно, ни в чём не сомневаясь.

Закончив пикник, они снова сели в вездеход и по расквашенной дороге переехали в царство песка. Настоящая пустыня простиралась до того, казалось бы, близкого предела, где синели тяжёлые сгустки гор.

Коля первым снял сандалии, закатал чёрные джинсы, и по его примеру разулись все. Песок был белый и мелкий, рассыпчатый. Следы их ног оставались тенистыми голубоватыми лунками.

Дул тёплый пляжный ветер, песок морщился, струился, дрожал. Ряса отца Демьяна надулась, как чёрный пиратский парус.

– Наши Мальдивы, – Николай, нагнувшись, пропустил через пальцы струи песка. – Тут лагерь был при Сталине, уран добывали. Этих, как их, бендеровцев отправляли. Дозу хватил, и привет.

Место, где они остановились, обступали волнистые дюны разной высоты. Христина ловко взбежала на одну из ближайших насыпей и замерла на самом гребне. Чёрная футболка и серые бриджи то прилипали к ней, то трепыхались. Лука посмотрел на её одинокую стройную фигуру, и сердце у него защемило от сожаления. Он стал подниматься вверх по хребту этого бархана, глядя, как песок, словно позёмка, развеивается перед ним. С каждым шагом становилось ветренее. В тот момент, когда он почти добрался до неё, она начала спускаться по пологому склону.

– Христин! – позвал он тихо, но она услышала даже сквозь ветер.

Она удерживала равновесие, глубоко погрузив стопы в песок, и на лице её было нетерпеливое ожидание.

– Христин… Давай я всё объясню…

– Всё? – она усмехнулась.

– Ты не так поняла!

– Это всё, что ты можешь сказать?

– А?

– Не знаешь, что сказать, да? – она засмеялась, будто он дурачок, и Лука действительно почувствовал себя глупым.

Она стала спускаться большими прыжками, и песок от ударов её ног заскользил и посыпался целыми пластами.

Лука нерешительно посмотрел ей вслед и пошёл обратно тем же путём, каким всходил на дюну.