Женщина была большая. Она встретила его в сенях, зажгла голую лампочку и сипло спросила:

– Сколько? – подняла указательный палец и вопросительно им повертела.

Лука не спорил. Она протянула открытую ладонь. Лука развёл руками, показывая, что денег нет. Её палец показал на дверь. Она явно приняла на грудь, которая круглилась под белой огромной майкой, и эта пантомима была исполнена алкоголического артистизма.

Лука прислушался к улице, откуда доносились жестокие раскаты смеха, и кто-то опять свистал, с такими звуками топчут и забивают. Возвращаться без бутылки было нельзя.

– Чё ты? – она по-своему истолковала его молчаливость и странный вид, – Чё, совсем хорош? – и, взяв двумя руками за плечи, подтолкнула к выходу. – Иди, иди, бесплатно не даю.

– Я занесу, я отдам, – забормотал Лука.

– Ага. Плавали, знаем, – она говорила с капризной властностью. – Плати или уходи… Вали, я сказала! – в голосе её набухала угроза и руки становились сильнее.

Лука инстинктивно схватил себя за шею, нащупывая и натягивая цепочку, выпрастывая крестик, которым ткнул в её мягкую голую руку, а слова уже вылетали сами собой:

– Это серебряный… Серебро чистое! С пробой! Он старинный!

Так мама говорила про пробу и старину…

Было страшно, но в то же время как будто играл…

Отпустив его плечи, она тяжело посмотрела:

– Сымай.

Лука стал стягивать крест, наклонился, задел уши, хотел его поцеловать, но передумал.

Женщина звякнула цепочкой, вбирая крест в кулак, набросила крючок на дверь и поворотом головы поманила за собой.

Они прошли через тёмный тамбур и свернули куда-то вбок, в освещённый чулан, где на полках мутновато светились бутыли и банки разных размеров.

Она прихватила бутылку с полустёртой наклейкой и держала за горлышко.

– И откуда ты такой? – пошарила по нему хитрыми глазами из-под нависших век.

По её небыстрым движениям, и этому тону, и кисловатому горячему дыханию он угадал возможность спасения и торопливо зашептал, будто его могут услышать ожидавшие на улице:

– Я их не знаю, они напали, заставили… Они убьют меня. Пожалуйста, можно мне здесь?.. Я мешать не буду… Можно я тихо посижу? Они уйдут, и я уйду. Я вас очень прошу…

– Да кто там? – её крупные красные губы расплылись в кривоватой улыбке. – Гурулёв, что ль? Этот всё может. – Она втиснула бутылку обратно, так что та звякнула о соседку. – У меня початая есть.

Она провела его сквозь тьму тамбура, заскрипела увесистая дверь, и они вошли на кухню, где висел сизоватый дым. Лука сел на табурет за клеёнчатый стол, на котором действительно стояла нагая, частично опустошённая бутылка, похоже, что из-под водки, заткнутая винной пробкой. Женщина легко вырвала её, плеснула в уже мокрый стакан, а побольше налила в другой, ему.

Лука подумал запротестовать, пить крепкое не хотелось, но всё было решено за него.

– Галя, – её стакан взмыл и стал снижаться к его стакану.

Он назвал имя и, делать нечего, поднял, чокнулся.

Сделал глоток и невольно ахнул, огненная вода чуть не пошла через нос. Самогон Лука пил впервые.

Он лихорадочно оглядел стол в поисках закуси, по примеру хозяйки сцапал мелкое красное яблочко и быстро сгрыз, сочное и кислое, целиком, вместе с крохотными косточками. Яблочки-ранетки, из них на подворье готовили повидло.

– Ты чё не пьёшь? – спросила она подозрительно и заставила опрокинуть до дна.

Лука опьянел почти мгновенно, вероятно, с непривычки, на голодный желудок, и от переживаний.

Опьянение сделало его и наблюдательным, и отвлечённым: он озирался, то зависая на чём-то, то перескакивая дальше. Солёные огурцы в миске… Схватил лучший огурец, толстый и уродливый, стал жевать, высасывая, увидел парочку яиц в скорлупе, консервную банку с окурками, тарелку с недоеденной вермишелью, липко-белой от майонеза, перевёл взгляд: две шторки на небольшом окне, газовая плита с красным баллоном, рукомойник в углу, желтоватые обои с подтёком, из соседней полуоткрытой комнаты безмолвно бросал отсветы телевизор… У Гали – он наконец смог её рассмотреть – лицо было жухлое и опухлое, но и накрашенное. Чуть приплюснутый нос. Как бы расквашенные яркие губы. Массивный подбородок. Она откинулась на спинку стула, куря и вытягивая ноги в тёмных сетчатых чулках. Необычно большая для этого края низкорослых людей и деревьев. До груди у неё густо свисали, завиваясь, чёрные волосы.

Снова выпили. То ли самогон был плох, то ли просто не его напиток, но Луку чуть не вывернуло. Он зацепил пальцами и отправил в рот холодную отвердевшую вермишелину, потом ещё две, слипшиеся, следом яблочко… Вермишель с ранеткой – ничего закуска. Галя стала допытываться о нём. То, что он москвич, впечатлило её не так – она там в детстве была, – как то, что он живёт у отца Демьяна и сам – Лука признался, язык затанцевал по гололёду нёба – сын священника.

– Попович, – сказал он с самоиронией, но хвастливо.

– Попович, – повторила Галя, – а без креста. Ну и правильно. Чё его носить?

Он посмотрел на неё пристальнее, удерживая скользивший взгляд, но тут из комнаты, той, которую освещал телевизор, раздался стук. Стучали в окно, точно хотели разбить. Галя матюгнулась, вскочила, скрылась в комнате, откуда продолжила материть стучавшего, так что он снова сильно стукнул и вероятно, ушёл, потому что она вернулась.

– Думают, мы с тобой того… – она засмеялась, раздвигая губы и с удовольствием показывая зубную щербину. – А пусть завидуют…

– А вдруг они ворвутся?

– У меня топор есть, – сказала она мгновенно, как о давно обдуманном.

Лука потянулся к её пачке красного «Мальборо». Чиркнул спичкой, закурил и немедленно закашлялся. Ввинтил сигарету в скопление окурков, гася огонь, пытаясь унять сотрясший его надрывный вихрь и всё равно кашляя.

Галя шмякнула его по спине, подлила:

– Запей… Если куришь, надо бухать. Ну, чтоб всё получалось!

Они столкнулись стаканами. Лука глотнул, и кашель действительно стал проходить.

Она что-то заметила в его глазах и спросила враждебной скороговоркой:

– Ты кого моя подозревашь-то?

Прозвучало так грозно, что Лука не нашёлся с ответом. Она затянулась и с шипением выдохнула дым вверх.

– Отец Демья-а-ан, – издевательски напела и показала крупные зубы, сквозь которые медленно выдавила: – Не-на-ви-жу.

Зубы были как слово, незримо написанное на них печатными буквами.

Пытаясь не разозлить её и борясь с опьянением, он стал участливо слушать, он зависел от неё и не хотел оказаться за её порогом в дикой ночи. Она путано излагала какую-то историю, с паузами, затяжками дымом, повторами фраз, выжидательными взглядами, под его кивки и мягкие вздохи, но сама история оказалась проста.

Её сын учился с дочкой отца Демьяна, родной, не приёмной, и захотел на ней жениться. Отец Демьян поставил условие: пусть его мать перестанет торговать самогонкой. Галя отказалась: «Ты кто такой мне указывать?» Отношения сына с девушкой разладились, она уехала из деревни. Парень начал пить, прошлым летом выпил и утонул в реке.

Лука виновато молчал, понимая, что лучше молчать.

– Знаешь, что с ним никто из его детей не живёт? Только приёмные! Родные выросли и послали. Сын тоже поп, а знать его не хочет. И жена от него ушла. В Читу уехала. Квартиру отняла. Такой он чёрт. А он девку поселил эту, коней с ней развёл…

Лука захотел возразить, заступиться за Христину и отца Демьяна, но и тут смолчал, лучше не спорить. Да и сказанное чем-то пришлось ему по душе, смягчая то чувство вины, из-за которого он пошёл в деревенский клуб, а попал в этот дом.

Он молчал, вдыхая резкий запах самогона, душный – дыма, кислый – яблочных огрызков, землистый – всего этого дома, и ещё один, волнующий, – запах плоти, исходивший даже не от Гали, а словно от некоего невидимки между ними.

Он то и дело переводил взгляд на её грудь, на соски, которые были различимы сквозь несвежую ткань, особенно когда та натягивалась. Эта женщина с её статью, грудью, бёдрами, губами, но и морщинами, складками век, прокуренностью, была нечто среднее между зажигательной ведьмой и Бабой Ягой. Уже страшновата, но ещё интересна. Неужели так бывает?

Она снова разлила в стаканы и выпила, не замечая, что он пьёт не по полной, навытаскивала из банки ещё огурцов и рассказала про первого мужа, который погиб в драке… про второго, который сел из-за драки, кого-то убили, а он прятался, раз прячешься – значит, нашли виновного, вышел, но они не живут, хотя и хотел, у неё своя жизнь… про местных пацанов, пока не ходи никуда, они злые теперь, что ты их кинул, встретят – порвут, до утра не ходи… Лука закивал с благодарностью, тем более, словно в подтверждение, на улице что-то глухо стукнуло.

Она опять заговорила про отца Демьяна, местные попа не любят, в школе – общак, все скидываются зоны греть, там у каждого второго отец или брат, у всех вымогают, не хочешь – заставим, но он своим детям запрещал. В деревне был колхоз большой, поэтому и ДК такой красивый, сейчас нечем заниматься, попивает народ. Разве ж у неё легкая жизнь? Пойло гонит, ночью не спит, всякая тварь в окно лезет… А как иначе? Сын был, мог выйти, разогнать… Теперь она, считай, за мужика. Когда моложе была, в город уехала, подруга позвала, работали на массаже, хорошие деньги, но тяжело, устаёшь, и клиенты разные, из Азии бывали совсем грязные, массируешь и плачешь…

Лука давно приметил: с ним охотно делились тайнами, легко откровенничали те, кто его старше.

Он хорошо понимал и слушал взрослых, гораздо лучше, чем ровесников. Ровесников вокруг не было долгое время, зато он с детства привык по-свойски разговаривать со множеством разных, по-разному причудливых взрослых, составлявших их приход, и даже с незнакомцами, среди которых попадались люди опасные и мутные. Его не смущали и даже бодрили самые странные типы. Он всё равно смотрел на каждого по-доброму, за каждым, как приучили, видел Христа, ведь в конце концов каждый, даже последний грешник, мог покаяться.

– Интересно, – сказал Лука, чтобы что-нибудь сказать.

– Попович, тебе ничё помассировать не надо? – она рассмеялась неестественно громко.

– Мне только в детстве делали, – сказал Лука, понимая, что невпопад.

– Чего?

– Массаж, – он отпил в одиночку, и в этот раз самогон прошёл даже неплохо.

Лука посмотрел на её ручищи, на большие кисти с длинными алыми ногтями, и, заметив это, она зачем-то стала рассказывать, что в Шилке ей делают маникюр, она даже красится каждый день, для себя самой. Спросила: ходит ли он в Москве в ночные клубы и как там, сильно дорого? Он разочаровал её: не ходит. А в караоке? Тоже.

– Замыка… Я, когда в Чите жила, караоке любила. Хочешь, спою?

Он ожидал от неё народных, каких-нибудь здешних песен, но услышанное показалось чем-то большим – колдовским самодельным заговором.

Галя запела всё тем же сиплым голосом, негромко, стараясь не сфальшивить.

Луке становилось не по себе, такие томные взгляды она бросала, так выдувала губы и тянула руки, но внезапно он понял, что она подражает женщине из телевизора. Даже не имея телевизора, он, разумеется, знал эту песню.

– О Боже, какой мужчина, – задорно возгласила Галя, – я хочу от тебя сына!

Лука поспешил, опознавая:

– И хочу от тебя дочку…

– И точка, и точка! – она шлёпнула себя по грудям.

Спев и удивив его точным знанием текста, она выпила и стала петь другое, тоже из телевизора, голос её становился совсем сиплым и слабым. Лука почувствовал, как голова начинает сонно тяжелеть.

– Ты чё не подпеваешь? – она прервалась.

Он виновато скривился и стал подтягивать, притворно, как случалось если не знал какой-нибудь тропарь. Этот, похоже, был из девяностых, когда он не родился или был слишком мал.

– Ты чё смотришь так? – низкий смех, зубная щербина. – Нравлюсь?

Раздумывал не больше секунды – с улицы донеслись отчаянные отголоски песни, точно кто-то подхватил ту, что она пела, – и кивнул.

– Не-е, чё зыришь-то? Я ж вижу, чё-т не то… Чё, глаз у меня узкий? Не как у ваших в Москве, да? Так мы все тут брацковатенькие.

– Какие? – спросил он испуганным лилейным голосом.

– Ну эти типа… бурятенькие… Гураны. Слыхал?

Лука искренне покачал головой. За окном заорали на разные тона, так люто, будто кого-то убивают всей кодлой.

– Ничё не знает! Не пьёт. Курить не умеет. А чё ты можешь, а? – она зевнула широко и шумно. – Ладно, спать иди…

Они встали, и, бесцеремонная, как и в начале их знакомства, она подтолкнула его в комнату, где мигал громоздкий телевизор, освещавший настенный ковёр и кровать с высокими железными спинками.

Лука подошёл к окну, всматриваясь и вслушиваясь: вопли отступали. Сквозь стекло просились серые мотыльки и били прямо в его нечёткое, прерывистое отражение. Ему вдруг почудилось, что он, стоя у дверей вагона метро, вглядывается в стремительные тайны подземелья.

Галя прислонилась сзади, прилипла мягким и тёплым телом, обхватила его руками крест-накрест. Он замер, не в силах сдвинуться. Обождал и стал деликатно, но настойчиво напрягать мышцы, подавая сигналы об освобождении.

Она повернула его, повлекла в глубину комнаты, надавила на плечи, опустила на кровать. Плюхнулась рядом и проникла ручищей под майку, поглаживая спину, обвевая ухо зловонным шепотком:

– Ну что ты, что ты, что, дурашка…

Её лицо надвинулось сбоку вместе с большими, открытыми, чёрными в темноте губами, но он успел отвернуться.

– Чё ты?

Лука поднял плечи и дёрнул всей кожей спины, как конь, отгоняющий слепней.

Теперь она взялась за его майку и стала подтягивать вверх резкими рывками, всё так же приговаривая:

– Ну что ты, что ты, что ты…

Майка застряла у него на шее, Лука испугался удушья.

Галя толкнула его, он завалился на кровать, она наклонилась, давя грудную клетку пятернёй, и ехидно предложила:

– Может, туда?

Нет, туда, на улицу было нельзя. Ладно улица. На поле они его точно прикончат.

Всполохи телевизора нервно дрожали на дощатом потолке. И снова этот сивушный шёпот:

– Я тебе такой массаж сделаю… Спасибо потом скажешь. Расслабься, ну!

Лука закрыл глаза и увидел стремительное вращение космоса.

В детстве к нему ходила православная массажистка. Запомнился свежий запах, почти как в храме на Троицу, – листвы и травы – наверное, оливкового масла. Он лежал на животике, она говорила: «Рыбка» и растирала ступни, перебирала пальцы на ногах, каждый горячо пожимая. Но плоскостопие так и осталось. Потом она куда-то подевалась, он спрашивал, успев привыкнуть, родители ничего не объяснили. Они умели ничего не объяснять.

– Сымай, сымай, сымай… – приговаривала Галя, между тем сама освобождая его от джинсов и от носков. – На животик…

Не успел он отреагировать, она ухватисто его перевернула и дёрнула за руки, укладывая их по швам.

Внезапно она отошла, Лука подумал: «Неужели за маслом?», но услышал: задёргивает штору.

Он заволновался. Его охватила трясучка, идущая по всему телу откуда-то из живота или солнечного сплетения, где, наоборот, стало припекать. И даже не видя, он был уверен: вся грудь покрылась красными и розовыми островками сыпи.

Галя начала решительно. Она забралась на кровать, уселась на него и придавила всей своей тяжестью.

Лука понял, что скинуть её не получится, и вспомнил панночку, оседлавшую семинариста.

– Чё худой такой? Не кормит тебя поп?

Она принялась разминать ему шею, жёстко и больно. Он покряхтывал, но терпел. Её пальцы опустились ниже, ковыряя плечевые впадины, это было ещё больнее.

– Ща-а… Весь хребет тебе… – она стала раскатывать ему спину могучим предплечьем руки, которую держала другой, как скалку.

Если бы она полетела на нём, барабаня по спине, над деревней, над ДК, над подворьем, в сторону лысой сопки, он бы, наверное, не удивился, но через несколько минут она с него слезла. Простым рывком опустила его трусы, Лука зашевелился, хотел протестовать, не успел и упустил время… Она уже принялась за его попу, разминая, поколачивая и осыпая звучными хлопками.

Согнула ему ноги в коленях и занялась стопами.

Когда она обхватывала кулаком каждый палец ноги, Лука стыдился из-за нестриженых когтищ, которые, как он чувствовал, её кололи.

– Ты там не заснул? – с силой нажала на обе пятки.

– А-а, – откликнулся он, что означало: «Нет», и подчинился странному импульсу: от этого тычка упругая волна протащила всё его тело вперёд и вернула обратно.

Раз, другой, третий.

От пяток к макушке, она раскачивала его, как качель.

Она делала это опять и опять, держась за его согнутые ноги, упорно и ритмично, и даже её дыхания не было слышно, будто какая-то машина управляет им, провоцируя тупое возбуждение.

Раз, другой, третий…

Лука попытался отключиться, ввести себе мысленную анестезию, представив что-нибудь, способное заменить вожделение, ну хоть арбуз, жёлтый, китаец, сейчас бы поел… – да, мокрая половина, в которой – что? – провёрнут нож, полная сока скважина – услада нарастала вместе с каждым рывком.

Галя потянула его за руку, и он подчинился команде: «Перевернись!», выставив перед ней свои невидимо пылающие шею, грудь, живот, к которым прихлынула кровь стыда.

– Долго растил? – хохотнула, расплёскивая по его животу волосы.

Он ощутил сначала её тёплое дыхание, а следом влажное подвижное тепло рта.

Это было отвратительно и великолепно. Ему хотелось дотронуться до её головы, не зная: прижимать или отталкивать. Голова двигалась туда-сюда, обметая его волосами.

Блудница и грешная… Сами собой затеснились всегда волновавшие, выпавшие в привычном падеже слова: нечистых и мерзких устен… скверного и нечистейшего языка…

Язы́ка. Ударение на ы.

Эти мерзкие нечистые мучительные уста, этот скверный быстрый язык и эти длинные волосы, щекотавшие так, что…

Ударение на ы.

– Ы-ы… – он тонко подвыл.

И выбросил руку, ловя её ускользающий затылок.

…А в момент нестерпимого взрыва зажмурился, ударив бёдрами ей навстречу, в лицо…

Он лежал жертвенно недвижный, при этом находя в себе вместо раскаяния лишь одну бойкую мыслишку: «И что, я теперь мужчина? Или так не считается?»

Галя чиркнула спичкой, и, не поднимая головы, он жадно и брезгливо глянул на её подсветившийся рот. Она затянулась:

– Будешь?

– Не…

Пошевелила его кущи, провела рукой выше, до горла, по горячей коже.

«У меня аллергия на грех, – подумал Лука, – Может, наследственное?..»

– Двигайся! – она разлеглась рядом, нахально притиснув его к ковру на стене и выставив круглый локоть из-под головы.

Комнату заполнял дым, а за окном в ознаменование рассвета неслись скрипы и звоны: просыпались птицы.

Лука то ли хотел спать, то ли ни о чём особенно не хотел размышлять и поэтому вслушивался в птиц.

Он вздрогнул от толчка в бок:

– Не спи!

– Не сплю.

– Где тебя врать научили?

Неизвестно сколько он был в отключке. Телевизор погас, видимо, кончились программы. Широкое лицо приближалось из сумрака, и, безотчётно потянувшись навстречу, он неуверенно облапал ей грудь.

Она одним движением стянула майку.

Груди её были налитые, с тёмными окружьями сосков, казавшимися частью невнятной мглы.

Он уставился в упор и нажал пальцами.

– Холодно… – Галя засмеялась.

– Да ладно… – пробормотал Лука, ощущая, как её мякоть твердеет и откликается в нём новым желанием.

Догадливо ухмыльнувшись, она коснулась его паха:

– Погоди!

Спрыгнула на пол, скачками пронеслась на кухню, хлопнула дверцей шкафа и вернулась теми же скачками, уже вся голая.

Она принесла ту самую, фальшивую прозрачную оболочку, кожу змия-искусителя, которую ловко раскатала по его плоти. Он давно гадал: каково это? Однажды в туалете супермаркета хотел через аппарат купить упаковку, испробовать в одиночку, но удержался. Сейчас почему-то всё показалось привычно-знакомым. Но что делать дальше, он не знал и боялся что-то делать.

Она сама всё сделала: надвинулась, навалилась, нащупала, грубо и хватко соединилась с ним.

Кровать заскрипела железной сеткой.

Женский живот свисал покатыми ступенями складок.

– Ты чё дрожишь? Погрейся! – она поместила его руки на свою грудь.

И задвигалась медленно, упираясь в кровать ладонями.

Лука послушно и безучастно придерживал её тяжёлые подскакивающие шары. В синем полусвете различил под ними стёжки шрамов. Украдкой боязливо коснулся шрама: шершавый.

По мере того как светлело, становились чётче узоры татуировки на её предплечье.

– Ты кого моя браинька делашь? Ты кого моя браинька делашь? – она шептала непонятный вопрос, как заклинание.

Нагнулась, уронив чёрную завесу ему на лицо. От волос затхло и противно пахло дымом.

Наверное, робость, и сонливость, и повтор, а может, и она сама – мешало всё.

Скорее… Скорее стать мужчиной, скорее развязаться с ней – он простонал, как в тех самых видео, сжал её, и она, обманутая, принялась двигаться сильнее.

Лука ловил в тоске эти груди, которые влажнели от испарины: ещё дальше от цели, до которой был должен добраться любой ценой.

Он переключился, представляя смуглый румянец скул, закатившиеся глаза, а потом другого снизу, с жилистым телом жеребца, на котором подпрыгивает бедная девушка, смущаясь и выбиваясь из сил.

– Давай! – донеслось до Луки, и он, боднув головой, прорычал в эту толстую грудь бессвязные сладкие проклятия.

Воспалённый свет первого солнца проникал в щель штор и мешался с дымом сигареты.

Они сидели в кровати друг перед другом, прижавшись к прохладным спинкам, Луке были видны завитки её могучего паха.

– Ты такой хороший. Правда, что ль, первый раз?

Он едва заметно кивнул.

– Мы целовались… – и тут же пожалел о признании, потому что спросила:

– Мы – это кто?

Он вспомнил Лесю, потом унизительно-гадкую сцену с Христиной, только что разыгранную в голове, и запальчиво бросил:

– Какая разница, ты её всё равно не знаешь!

Он снова потянулся пальцем, остановил его в воздухе и нажал на сосок, голый и доступный. Вокруг соска нащупал мягкую поросль, вгляделся: действительно волоски, и испытал отвращение.

«Бежать, бежать!»

Всё в первый раз. Ведь и Леся даже тогда, у него, была в лифчике… Зато однажды во время службы в храмовом закутке, куда Лука притащил из алтаря корзину, полную просфор, он застал молодую прихожанку, кормившую дитя, и выхватил ошеломлённым взглядом светлокожую, похожую на колокол сиську. Мгновенный кадр, но с тех пор, когда он то и дело слышал нарушавшие службу младенческие плачи, на него находило это воспоминание.

За окном послышались бранчливые мужские голоса. Кажется, не пацаны, просто кого-то шатало мимо.

Лука вытащил спичку, чиркнул, повёл огнём из стороны в сторону, обжигая пальцы, добавляя краски восходу, и тихо попросил:

– Галя, отдай мне его.

– Кого?

– Верни, пожалуйста.

Она расплющила локтем подушку и подпёрла голову кулаком, уставившись.

Лука чувствовал, как смелеет с каждой солнечной минутой, он уже был почти свободен.

– Его! – похлопал себя по шее.

– А! – сообразила и издевательски напомнила: – Ты ж его за бутылку продал.

– Не нужна мне бутылка.

– А кто тебя спас? – спросила она упрямо и сразу же махнула рукой. – Ладно, нужен он мне… А ты что, верун такой?

– Кто? – не понял Лука.

– Больно много вас развелось, верунов, – она длинно вздохнула. – Оттуда никто не возвращался.

– Просто это память. Он всегда со мной, – объяснил Лука доверительно и решил её поддержать. – Конечно, поверить трудно. Особенно если… Понятно, почему ты не веришь.

– Кто? – оскорбилась Галя. – Чё я-то? Нехристь, что ли? Меня с детства приобщали. Я ж казачка, казаки всегда за Бога. Бабушка говорила: «Бог любит Троицу, а Троица Богородицу», – и рассмеялась, довольная.

– Так отдай тогда.

Она спрыгнула на пол, влезла в майку и, запалив новую сигарету, медленно прошла на кухню, покачивая задом, и Лука с печалью отметил, какой он у неё отвисший. «Моя первая…»

Услышал, как она идёт из кухни в тамбур и там скрипит следующей дверью. Неужели оставила среди бутылок?

Лука дорожил крестом.

Сколько лет подряд, вечерами, шепча: «Да воскреснет Бог», главную молитву против нечистой силы, он непрестанно натягивал цепочку, осеняя нежно звякающим символом казни себя и всё кругом.

Лука опекал его, крестильный, с годами темневший, следил, чтобы цепочка не спутывалась и он висел распятым вперёд, старался не трогать немытыми руками, снимал редко, например во время отжиманий на физкультуре, и то потому, что тот, выскользнув из-под футболки, ударялся о пол.

Лука отодвигал маленького Тимошу, когда он, пробежав к нему на четвереньках, как крабик, тянул за цепочку и пытался поточить о крестик два нижних, недавно вылезших зубика и даже всунуть крестик Луке в рот – покормить. Было жаль братика, начинавшего недоумённо хныкать, но Господь дороже.

На даче у кухонного стола среди портретов мертвецов стояла фотография мученика Евгения, солдата, которому в Чечне отрезали голову за то, что отказался снять крест. Лука часто спрашивал себя: «А я мог бы так? Мигом сорвал бы дрожащими руками, ясно… Или?..»

Сегодня ночью он получил ответ на свой вопрос.

И всё-таки он понимал: без креста уходить нельзя.

Он вылез из кровати и стал поспешно одеваться. Заскрипели двери, хозяйка вошла в комнату, запыхавшаяся, и посмотрела на него пасмурно. Крестик мелькал перед её лицом – самолётик, попавший в болтанку. Узкое колечко задевало цепочку, извлекая тончайший звон.

Спустя недолгое время стояли в палисаднике среди неряшливых зарослей.

За забором напротив белая коза с треском перекусывала стебли.

Поодаль неслась перекличка петухов, папа всегда шутил: они соревнуются, как священники, кричащие с амвона: «Христос воскресе!»

Лука чувствовал себя неважно и вдыхал целительную прохладную свежесть, подставлялся солнцу, которое пригревало через облачка.

– Ну заходи, если чё.

– Окей, – он старался на неё не смотреть, чтоб не расстраиваться.

При утреннем свете Галя сделалась хуже, со смазавшейся тушью, венозными опухшими щеками. И глаза её совсем сузились до розоватых щёлок. Господи, сколько ей лет? Зато её губы… Они не менялись с вечера, яркие, спелые, малиновые.

– Почему у тебя такие губы? – спросил он, точно в сказке.

– Обколоты, – ответила она дежурно.

– Это не помада?

– Не смывается, – Галя ухмыльнулась, – В Чите делали. Сказали типа модно. А переделывать дорого и больно. Ой, – она обрадовалась, что-то вспомнив, и спросила с надеждой: – Поправиться не хочешь? – и умело изобразила в воздухе, как из бутылки наливает в стакан. – А я уже… Ладно, топай. Мне ещё ребёнка в школу собирать.

– Какого ребёнка?

– Дочку.

– Где она? – он обернулся на окна с зелёными наличниками.

– Спит.

И вся деревня пока спала, на улице было пусто. Только когда пошёл, он понял, как устал. Он горбился и пришаркивал, будто стал не мужчиной, а стариком.

По мере отдаления от этого дома он со всё большим трепетом думал про Христину и отца Демьяна, про украденный дневник и свою затерянность в загадочном Забайкалье, и всё то, что случилось с ним час назад. Не так он это себе представлял… Он вспомнил самогонщицу, влажное большое тело, запах её прокуренных волос и поганый вкус её напитка, и, продолжая плестись, стал поплёвывать в сторону заборов кислой слюной. Внутри кеда кололся камешек, но выбросить его не хватало воли.

Лука переходил поле, там и тут паслись кони, здесь же стоял знакомый осёл, который, повернув голову, смотрел на него осуждающе.