Луке стало веселее на подворье. Вскоре, улучив момент, он попытался поцеловать её в губы, но она выставила локоть, зато при другой встрече размеренно несколько раз лягнула его сапогом по кеду, а в следующий раз, как бы подтрунивая, быстро пощекотала по рёбрам. Он обдумывал каждое такое касание, обнадёженный. Как-то, когда выпасали коней, взял её за руку, и они проехали некоторое время, сцепив пальцы крепко-накрепко и ни слова не говоря.

Раз в неделю порознь ходили в крапивную баню. Сначала Христина с поповнами, потом он с отцом Демьяном, великодушно уступавшим первенство дамам. Лука принимал жгучие уколы и представлял, как она только что лежала на этом полоке, на сыром месте, где лежит он, и слабо стонала.

Жизнь наполнялась взглядами, словечками, поглаживаниями, домыслами: как она посмотрела, как повернулась, как прошла, что сказала мне, что сказала ему… Лука гадал, девственница она или нет, присматриваясь к её губам. В школе говорили, это можно понять по губам, у целок верхняя губа лодочкой. А что, если её соблазнить? Или это невозможно?

Она познакомила его с Цезарем, хромым конём гнедой масти, жившим в глубинах конюшни и редко гулявшим. Бедняга вывихнул переднюю левую ногу и не мог на неё наступать. Надлежало сдать его на колбасу. Христина умоляла батюшку оставить недужного, обещая вы́ходить, и была благодарна за то, что согласился. Она ухаживала за конём, меняла бинты в солевом растворе, Лука составлял ей компанию, кормя его с руки яблоками и сушками, подкладывая овёс и подливая воду, помогал за ним убирать. Его не волновало, кто что подумает: отец Демьян же попросил что-нибудь делать по хозяйству…

Она объясняла, что Цезарь – почтенный старичок, привезённый с конезавода, такой смирный и добрый, что на него можно было спокойно садить новичков и детей. Это «садить» ласкало слух Луки.

Она спросила, почему он не ходит на правило и не ездит с ними на службы. Лука сказал, что не может долго стоять на одном месте. Недавно, размышляя о своём отношении к службам, он понял, что всё хорошо – ходить, бегать, сидеть, но только не стоять, и поделился этим открытием с ней.

– А Цезарь всё время стоит, – сказала она грустно.

– Значит, молитвенник, – пошутил Лука тоже невесело и тут же рассказал ей всё, про родителей и даже Лесю, почти всё, за исключением украденных денег, брошенных икон и отца Авеля.

В отпадении от храма был даже некий шик, романтический образ, и ему бы, может быть, хотелось, чтобы она пыталась его вернуть туда, переживала за него, молилась… К его удивлению, она не стала спорить, сказала: «Понятно», хотя ему самому мало что было понятно.

Саша не трогал Луку и как будто избегал его. Лука уже догадался, что если Христина и пойдёт за этого работягу, то только по велению главного человека её жизни.

Ах как менялась она, когда заходила речь о батюшке или случалось какое-то его поручение! Глаза её мутнели, в голосе звякал металл, движения становились автоматичными. Такая может что угодно – обвязаться взрывчаткой и войти в толпу, если духовник благословит. Таких Лука знал и видел с самого детства. И всё-таки большую часть времени она не походила на знакомых Луке церковных девушек – в ней плескался степной воздух, она была естественна и груба, как сама здешняя жизнь.

Однажды в плотной конюшенной мгле говорили шёпотом, Лука – особое доверие – спросил её, что она думает, как ему быть дальше.

– Главное, себя не предавай.

Может, это были чужие выученные слова, как он потом предположил, но сейчас, произнесённые совсем тихо возле чернеющего силуэта больной лошади, они показались ему необычно глубокими.

Он почувствовал благодарность, качнулся на неё, что-то шепча, ещё более тихо, и резким тычком попал губами в губы.

– Ну это уже слишком… – сказала она, слегка отступая, однако, как ему услышалось, довольная.

Была уже середина августа, фундамент часовни был готов, над ним высился сруб из ещё не крашенных, ровно подогнанных брёвен. Дождь по-прежнему лил где-то в Монголии, а здесь разок зашелестел ночью и испарился.

Последнее время Лука заговаривал с Христиной о том, чтобы выбраться на танцы в здешний ДК, правда, она уклонялась от приглашений, ссылаясь на Успенский пост. Она даже по-постному вела себя с ним строже, общалась меньше, но в её насмешливом «Потерпи!» ему мнилось нечто заманчивое и загадочное, возможное после праздника. Лука постился, как все, а вечерами, если хотелось полезть в холодильник за колбасой, останавливал себя, и вовсе не из благочестия: неприятно, если она узнает, лучше потерпеть.

Двадцатого августа у него был день рождения. Он постеснялся говорить об этом, чтобы никого не отвлекать от поста, и ещё из какой-то туманной гордости. Пускай потом, когда случайно выяснится, что дата позади, все удивятся, какой он скромный. Но в тот же вечер к нему пришёл отец Демьян и напел с порога:

и нарочито грозно спросил:

– Ты чего праздник зажал?

Лука на миг подумал о прозорливости священника, но оказалось, звонила бабушка: передаёт поздравление.

Отец Демьян был с подарком – подковой, старой, истёртой и потемневшей, и сказал, что это символ силы и мудрости, древний оберег.

Лука удивился такому язычеству, но, конечно, не подал виду и не стал возражать, когда следом появилась Христина, подарившая ему бритвенный станок, очевидно, тоже символ взрослости, но и намёк на то, что пора бы побриться.

Отец Демьян залез на стул и стал прибивать подкову, приговаривая: вешать надо рожками вниз, обязательно вниз, от всяких чертей…

Христина, обняв Луку, похлопала по спине:

– Чё молчал? Я б пирог испекла.

– На именины можно…

– А у тебя когда?

– В октябре, – он задумался, – если ещё буду у вас.

– От нас так просто не уедешь! – со стула засмеялся отец Демьян.

В тот же вечер Лука намылил лицо и перед мутным зеркальцем над раковиной долго очищался от тёмной щетины. Он не брился уже два месяца, но борода толком не росла – в папу…

Совершеннолетие – какое длинное гладкое слово, похожее на бутылку вина! Лука так ждал его и не верил, что оно когда-нибудь наступит. Он получил теперь законное право самому распоряжаться собой. Родители больше не имели над ним власти. Но почему-то эта долгожданная черта не радовала.

Накануне Успения отец Демьян сообщил, что после литургии уедет с архитектором и казачонком проведать несколько дальних храмов.

На Успенском рассвете в окно Луки запрыгнула чёрная кошка и принесла к его кровати мышь. Он проснулся от торопливого чавканья. Как будто спешила разговеться или сообщала ему: пост кончился.

Днём Христина вернулась из церкви раньше других за рулём старой «волги», на которой иногда каталась.

Обычно девушка заходила поздороваться, но теперь Лука услышал её въезд и тяжёлый удар железной дверцы, и увидел в окно, как она идёт к конюшне. Направилась к своему доходяге…

Лука выскочил из дома. Он нагнал её в освещённой части этого сооружения, возле полок со старыми книгами, весёлый от преследования и всего, что предстояло.

– Ну, на танцы?

Она отшатнулась, как будто он её напугал. Убыстрила шаг, потом замедлила и вполоборота бросила:

– Не подходи ко мне.

В этой фразе была только тусклая, сдавленная зубами злость.

– Христин… – Лука растерянно шёл за ней. – Подожди…

– Я Сашу позову! – она повысила голос.

Позади защебетали вернувшиеся поповны.

Лука развернулся и медленно пошёл обратно, на щебетание.

«Оглашенные, изыдите…» – звучало у него в голове.

Он вошёл к себе, заперся и стал кружить в тесноте, от стены до стены, от двери до кровати, поглядывая на засохшее кровавое пятно и прилипшие там же ошмётки. Что случилось? Может, он как-то перед ней провинился, она что-то такое о нём узнала? В её отторжении была острота переживания. Но что она могла узнать? Чему поверить?

Упоминание Саши унизило его и всколыхнуло ревность. Он вспомнил провал с Лесей и то, как её ревновал. Всё повторялось в каком-то новом подлом варианте.

Уж лучше бы она ему врезала! Христина – сильная и лихая, она рассказывала: недавно её начал задирать пьяный, стал материть и учить, как надо в седле держаться, так нагайкой стеганула, что приходил к батюшке жаловаться. Нет, Сашу она помянула не случайно…

Какой ужасный бред!

Лука ощутил потребность скорее записать хотя бы несколько слов в дневник, наклонился над кроватью и занырнул рукой в узкую щель у стены.

Он ещё старался не верить этому осязанию, но уже понял всё. Он с необычайной силой отодвинул затрещавшую кровать и не нашёл ничего, кроме комков серой пыли и трупиков мух. Задвинул кровать обратно, лёг на пол и, не брезгуя, приложил щёку к полу, заглядывая с другой стороны и вдыхая ту же пыль. Подул, прислушиваясь, не раздастся ли бумажный шорох. Надеясь на свою забывчивость, он стал перерывать кровать, поднимая и тряся одеяло, даже заглянул в наволочку и под матрас.

Тетрадка исчезла.

Внезапно он вспомнил, как вчера вечером, возвращаясь из туалета, столкнулся с Сашей у крыльца, и тот был напряжён, точно ждал чего-то. Вот оно!

Конечно, подглядел, вынюхал, прихватил…

Недаром недавно насмешливо бросил: «Писатель!»

Луке захотелось скорее бежать из дома, искать негодяя, налететь с криком и требовать назад украденное. Он уже повернул замок на двери, когда внезапный стыд накрыл его. Господи! Он только сейчас сообразил. Что там нарисовано! И зачем-то её имя печатными буквами прямо под гадкой невозможной картинкой. Позорной, потому что так рисуют тупые подростки. А что он там ещё назаписывал!.. Про то, целка она или нет, даст или нет? Всё нетрудно расшифровать.

Зачем? Зачем так подставился?

Это как если бы украли самую грязную исповедь на свете. Кто это теперь увидит? Все вокруг? Что скажет отец Демьян?

Лука замер, внутренне сжимаясь, сам превращаясь в пустоту, притворяясь, что его больше нет.

Он не покидал убежище до вечера, и никто его не беспокоил, словно все узнали, какой он человек. Он пытался озлиться, настроить себя на войну со всем этим подворьем, но стыд был сильнее. Наконец Лука принял решение попробовать всё уладить: поговорить с Христиной, объяснить ей, что она не так всё поняла. Он найдёт слова…

Он вышел во двор. С небес падал желтовато-мглистый свет, высоко и мутно бледнела отметина месяца. Напротив над срубом высились, чернея, стропила. Плотники сегодня не работали, очевидно, из-за праздника. За ним увязалась, алчно косясь, овчарка, но он не обращал на неё внимания: может, и к лучшему, если тяпнет. Лука заглянул к батюшке в его маленькую столовую, там хихикали «няни», поедавшие пирог с черёмухой и сметаной, дали кусок, не отказался, захрустел сахарным песком, их глаза странно блестели. Они предложили поесть нормально, запечённой свинины, но он, извинившись, вышел в коридор. Комната Христины: дёрнул ручку – заперто, постучал – тишина. Комната-зверинец: тоже заперто. Толкнул дверь на конюшню, конь повернул едва видную опущенную голову…

Лука вернулся во двор, продолжая поиски под вечерним небом.

– О! – он заметил Серафимку, сидевшего на капоте белой «волги». – А где все?

Откуда-то замычала девочка.

– В клубе! – сказал мальчик развязно.

– Кто? – У Луки сорвалось: – Христина?

– Ага!

– С кем?

Девочка, протяжно мыча, стала вылезать из-под машины. Мальчик ударил босыми пятками по бамперу.

– С Сашей? – спросил Лука.

– Ага! Будете играть?

Девочка, услышав предложение брата, подбежала к Луке и схватилась за его джинсовую ногу, прижимаясь светлыми спутанными волосами. Она смотрела снизу вверх лучезарно и просительно.

– Вам спать надо, – строго сказал он, отцепляя её липкие ручки.

Он не сомневался, Христина и правда там, в клубе, она пришла туда исключительно ему назло, но он сможет всё исправить.

Лука пересёк поле и шёл пустынной улицей, фонари на столбах не горели, да и окна либо темнели, либо светились тускло за занавесками, а путь слегка подсвечивал серебристый отблеск многочисленных звёзд. Он свернул на асфальтированную улицу и зашагал быстрее, слыша свой шаг, который тонким звоном отражался от окон.

Лука миновал заколоченный «Дом вкуса», фельдшерский пункт и заприметил сияющий огнями белый дворец ДК. Впереди раздался жуткий истошный гогот, больше похожий на громкий блёв. Лука поглядел в небо: маленький месяц напоминал красноватую мочку уха. Надо бы это записать… Нет, он больше не будет марать бумагу!

В темноте у лавочки смеялись и кашляли, и багровели, как звериные глаза, огоньки сигарет. Эти огоньки были направлены к нему. Лука, поняв, что его изучают, постарался не смотреть в ту сторону и идти с деланой бодростью.

– Эй! – позвал дурной голос.

Лука увидел, как на дорогу в зловещем согласии выбирается несколько фигур.

Он остановился, понимая, что встречи не избежать.

Он поздоровался первым, но с ним никто не здоровался, сразу спросили, откуда и куда, обступая и дыша дымом. Спрашивал квадратный парень в кожаной кепке, остальные повторяли как бы для большей доходчивости. Звучало даже смешно, но Лука внезапно почувствовал, что уже по-ночному холодает, пробирает, и напряг мышцы и сжал челюсти, чтобы не дрожать и не выглядеть трусом. Стараясь придать голосу твёрдости, он сказал, что живёт у отца Демьяна, это их вроде немного отрезвило, прозвучало негромкое: «поп», они переглянулись. Он решил ничего не таить: сам из Москвы, шёл в клуб, там, говорят, танцы.

– Ма-асквы… – передразнил самый мелкий. – Да он гонит… – и возбуждённо добавил матом.

– Танцы завтра, – квадратный парень длинно сплюнул и внушительно постановил: – Тебе – нельзя.

Лука физически ощутил, что лучше не спрашивать почему, и промолчал. Молчание длилось несколько секунд.

– Простава нужна, понял? – это спросил, растягивая слоги, третий, самый нарядный, в футболке с каким-то бело-красным рисунком.

– Прям ща, – поддержал мелкий, заводясь. – Ща давай…

– Мне к батюшке надо, – не понимая ничего и надеясь избавиться от них, как от наваждения, Лука кивнул им, отвернулся, пошёл обратно, но похоже, авторитет отец Демьяна был недостаточен.

– Эй, – квадратный, преследуя, ухватил его за локоть, больно щипая. – Ты чё такой борзый?

Другие обошли его, преграждая путь.

Мелкий свистнул, из темноты, к ужасу Луки, ответили острым переливчатым свистом, и на дорогу стали подтягиваться ещё фигуры.

– Братва, Москва угощает! – заорал мелкий с таким восторгом, как если бы увидел салют над Кремлём.

Из дальнейших объяснений стало ясно, что им нужен пузырь самогона. Он – гость, ему надо прописаться в деревне, так просто тут не ходят. Лука хлопал себя по карманам, вывернул их, но это не помогло: в долг бери.

Громкий конвой, обрастая новой пацанвой, вёл его по разбитому асфальту до серого дома за низким кривым забором и с небольшим палисадником. Калитка подалась, Луку толкнули в заросли кустов, среди которых росла берёза, неожиданно высокая, заслонявшая окно и даже ветвившаяся выше крыши.

– Стучи!

Лука подступил к зелёным наличникам и ударил по стеклу. Мгновенно, как по заказу, возникло чьё-то белое лицо.