Через несколько дней батюшка позвал на косьбу.

В тот рассветный час Лука едва не валился с ног. Перед глазами расплывались очертания холмов, людей и церкви, смутно белевшей из синего сумрака. Узкая и угловатая, она росла на небольшом возвышении, уступавшем окрестным холмам, у подножия которого раскинулось широкое поле. Но даже в сумраке видно было, что травы густы и высоки. Они темнели, словно вобрав и не выпуская из себя ночь. Отец Демьян опять с охотой объяснял: такими мощными их сделала Богоматерь, покровительница плодородия, в чью честь и названа эта церковь. Господь сподобил его, недостойного, быть тут настоятелем, но приезжает он, к сожалению, всего раз в год, потому как деревня вымерла.

Лука смотрел на храм Спорительницы хлебов и представлял подземные горячие нити, токи тайной силы, питавшие эти травы.

Христина в чёрной ветровке с надвинутым на лоб капюшоном вырвалась вперёд, упругим шагом взошла на пригорок и, поместив косу подмышку, полоснула по лезвию припасённым наждачным камнем. Она будто рисовалась перед всеми: Лука знал, что косы и так заточены с вечера.

– Не, братцы, это кайф, – рассуждал отец Демьян, восходя к храму, на этот раз одетый по-мирски и, кажется, не ощущавший рассветной зяби, – как раньше всегда делали… И проще, и быстрее. А от электрической хрени руки потом трясутся.

Их было шестеро – ещё Саша, Иван и белёсый Серафимка, лихо сжимавший соразмерную ему небольшую косу, то и дело нетерпеливо замахиваясь на окрестные заросли. Отец Демьян гордился этой необычной детской литовочкой: подарок внуку на день ангела, сам смастерил. Лука про себя даже позавидовал мальчику, ему бы в детстве такую игрушку, сейчас бы уже косил лучше всех.

Очень скоро посветлело и стало теплеть. Батюшка выстроил их в ряд. Лука нажимал отточенным лезвием в землю, так, чтобы оно было как можно дальше от него. Отец Демьян подошёл, движением тренера поправил его ладонь на ручке, мягкими толчками ноги выставил его ноги на ширину плеч, приблизил к нему косу и с сомнением прошептал:

– Смотри не убейся.

Все принялись махать резко и беспрерывно, но продвигались понемногу, каждый расчищая полукруг перед собой, с шершавым шумом укладывая по краям маленькие травянистые гряды холмов. Роса обильно блестела, осыпалась, помогала, но быстро испарялась, а стебли под ней были суховатые, несговорчивые. Лука продвигался медленнее всех, снова и снова борясь с теми же местами, ударяя вскользь, будто клюшкой, но уже выдыхаясь, с потом, наползавшим на глаза. Несколько раз ему встретились зубцы злой крапивы и репейники. Кое-где он пробовал достать поглубже, но наткнулся на какие-то жёсткие корни, коса отпружинила и чуть не попала по ноге.

Отец Демьян подходил ему помочь, твёрдо брал за руку и вёл косой, нанося удар, отбирал и показывал, как надо, но потом отвязался. Луке было не очень приятно выглядеть нелепым, однако никто его не дразнил, а Саша даже не смотрел в его сторону, так что можно было догадаться: обидчику сделано внушение. Утреннее солнце жарило вовсю, трава медово благоухала, Лука чихнул, осторожно положил косу поверх тех жалких кучек, которые отвоевал, и стал наблюдать. Ему захотелось срочно сочинить какое-нибудь стихотворение, чтобы доказать себе, что он гораздо круче всех.

Вместо стихов он обдумывал прозу, образы для дневника, наблюдая за тем, как Христина в тельняшке и трениках сражается с травой, нагибаясь и колыхая грудью. Она делала рывки навстречу чему-то невидимому, что требовало от неё не останавливаться.

Вообще-то Луке казалось, что после Леси ему вряд ли кто-то понравится, но уже некоторое время он с удивлением замечал, что ему интересна эта девушка.

Он прошёл мимо, к деревцам и крестам заброшенного кладбища, как бы из любопытства, при этом украдкой, но внимательно разглядывая её отчаянное влажное лицо. В том, как она двигалась и выглядела, как дышала, было что-то жуткое, гадкое и сладкое, как в тех неприличных роликах, которые он раньше смотрел в телефоне.

Не дойдя до крестов, он пошёл обратно, поднялся к храму, где возле железной двери чернела сброшенная ветровка, по которой ползали муравьи. На миг он представил, как Христина сбрасывает с себя всё остальное, и, глядя с пригорка на ходившие ходуном спины, выделив её фигуру, ощутил тяжесть вожделения.

У него оттопырились джинсы, и, переживая, что это как-то заметят, он скрылся за храм и присел на траву в тени.

Закрыл глаза, и память почти сразу своевольно перенесла его в московский заснеженный двор. Они тогда ещё жили в другом районе, в квартире поменьше на втором этаже. Он стоит на деревянной горке, размазывая и счищая ледышкой надписи и рисунки на столбах и под крышей. Эта горка похожа на часовню, он мечтал бы водрузить крест и подвесить небольшой колокол. Двор сумеречен и пуст, варежка мокра и холодна. Здесь начертано много нехорошего, запретного, первобытного, что будоражит. Есть и просто сердечки и плюсики, однако, подумав, как поступил бы папа, он решает, что их тоже быть не должно. Темнота сгущается, но Лука знает всё наизусть, ничто не достойно пощады. Он всё убирает, превращает в цветные кляксы, чтобы не соблазняло других, малых сих… Он трёт до онемения и боли в руке, и в это время под комбинезоном внизу горячо наливается что-то неизведанное.

Вспыхивает окно на кухне, отдёргивается занавеска, угадывается мамино беспокойное лицо. Мама, он знает, встаёт на стул, звякает форточка.

– Иду-у! – кричит он, опережая её крик, и торопится почистить хоть немножко ещё.

– Ты молоко будешь?

Христина стояла над ним, перетаптываясь, как лошадь, жуя кусок хлеба. С угла рта у неё тянулся белый потёк.

– Попозже.

– Смотри, без тебя выпьют.

– А вы что, уже всё?

– Перекур, – с иронией выговорила она, явно повторяя за батюшкой.

Лука поднялся и, прыгая взглядом с неё на себя и обратно, попробовал сравнить их рост: она, пожалуй, была его выше. Он спросил, сколько ей лет, ожидая подкола, но она ответила просто и оказалась на два года старше. Цепляясь за эту волну откровенности, Лука стал спрашивать дальше, узнавая о ней, и она отвечала, не очень подробно, но понятно.

Она из Читы. Отец сидит. С детства она помнит дома постоянные драки. По ночам двери выламывал. Менты его возьмут, за два квартала отвезут и отпустят. Она боится, что он придёт, хотя мама его и выписала. Мама простой кладовщик. Маме не нравится её увлечение церковью, а имя Христина – в честь прабабки, но не зря говорят, что имя – это судьба, вот и к Христу привело… Она рукопашник, карате, работала тренером, вожатой в лагерях. С батюшкой познакомились на конном крестном ходе, стала ему помогать и перебралась сюда, лошадей обожает с детства… Раньше батюшка звал рубиться, учить малышню, она хорошо шашкой владеет, но ей было некогда, а тут звонит: «Приезжай срочно, без тебя кони загнутся». Всё бросила, и вот уже второй год здесь.

– И как, не скучно?

– Времени нет скучать, – она усмехнулась. – А ты? Тяжело тебе у нас?

Понимая, что сейчас надо тоже быть честным, он задумался и негромко сказал:

– По-разному.

– Батюшка говорил, ты до Нового года.

– Да? – удивился Лука. – Я и сам не знаю.

Он стал спрашивать её о друзьях, оставшихся в Чите, и легко вывел на откровения о парне, с которым они встречались, и по тому, как она сказала это, предположил, что у них были отношения, но понял её неточно, может, просто вместе гуляли… Она сказала, что он попал в больницу, как-то поменялся к ней, а потом она уехала, и больше не общаются.

– А Саша? – не утерпел Лука. – Твой жених?

На этот раз она ничего не сказала, но ему понравился её покровительственный смех. В таком смехе была та же уверенная музыка, что и в её голосе, которым она говорила странновато – наверное, что-то здешнее. Голос её был жестяной, фразы звучали отрывисто, как бы с небольшим эхом. Она зачем-то заговорила о том, что никогда не была в Москве, да и не тянет, и, вероятно следуя какой-то своей ассоциации, спросила:

– Ты стихов много знаешь?

– Стихов? – Лука опешил, но сразу нашёлся:

он произнёс это по памяти, чуть переделав, с неестественной игривостью, и взял её за руку.

Рука его моментально вспотела. Христина не должна была это почувствовать, потому что у неё она тоже была потной. Он держал, поглаживал, и смотрел в сторону, осязая увлажнённые мозоли, и вспоминал жёсткую траву в росе.

Она пришла к нему в тот же вечер. Переодетая, в голубом сарафане, с ракеткой, которой похлопывала себя по колену.

Лука решил, что она предложит ему поиграть в бадминтон.

– Короче, классную вещь тебе достала, – и произнесла твёрдо: – Мух мочить.

– Мух? – встрепенулся он на заветный пароль.

– Надо, нет?

Лука неустанно морил мух, но они, хоть и редея, продолжали упорствовать. Вот и сейчас чёрный отряд позвякивал об оконное рыжее солнце.

Раздался острый щелчок, сверкнула микромолния, Христина стряхнула со струн несколько обугленных телец.

Очистив окно, она стала прохаживаться вдоль стен. Мухи пытались громоздиться на потолке, но она дотягивалась, махала, сгоняла их и жгла прямо в полёте. Лука наблюдал, потрясённый трескучими щелчками и горелой вонью.

Жужжание затаилось. Одинокая муха, панически петляя, пересекла комнату, как простреливаемую площадь, чтобы забиться в укрытие.

Христина попала в Луку своим ищущим взглядом:

– На!

Он принял ракетку и в ту же секунду увидел муху, которая пряталась на одной из тёмных отметин, украшавших деревянные стены. Луч заката золотил ей крылышки. Лука приблизился, поглаживая пальцем кнопку, и выбросил руку. Жертва не двигалась, накрытая тенью собственной погибели. Возможно, она решила открыто и смиренно принести себя в жертву.

– Давай! – сказала Христина.

Лука нажал, и, пронзённая разрядом тока, муха прилипла к сетке. Она ещё трепыхалась, и, сжигая жалость вместе с её жизнью, Лука щёлкал снова и снова, глядя, как искрится чёрный комочек.

Дальше пошло легче и веселее: он отыскивал их и спешил истребить, переместившись из комнаты на кухню. В азарте он залез под стол и стал догонять прянувших оттуда…

Христина скупо посмеивалась, иногда подкидывая зоркие советы.

– А ты ничё, – похвалила она.

Забрала ракетку, повертела, отложила, прислонив к стене, – всё медленно, словно чего-то от него ожидая.

Лука подошёл к ней близко, поматывая поднятой ладонью, показывая, что прощается, и потянулся губами к её щеке. Христина потянулась ответно, и уже в момент сближения он увидел: кажется, она подставляет губы. Поцелуй получился смазанный, в край рта, и, понимая, что так просто это не оставишь, но и возможность настоящего поцелуя упущена, он расцеловал её в обе щеки, прижимая и обнимая, как бы с пасхальным рвением. Если что, прекрасное алиби – похристосовался… Ведь христосоваться не обязательно только на Пасху. Тот же Серафим Саровский всем говорил круглый год: «Христос воскресе, радость моя!» Можно на него сослаться…

В ту ночь Лука открыл дневник. Он рисовал её голой, злобно и пещерно, точно в него вселился бес той московской горки.

На самом деле он толком не знал, как надо вести себя с девушками. Поцелуи с Лесей были недосягаемы и неповторимы. Это она, Леся, сама всё начала, сама его выбрала и повела гулять в парк, это она, теперь он ясно понимал, первая его поцеловала. Но с Лесей так и не дошло ни до чего… Если в его жизни и дойдёт однажды, он окажется неловок и нелеп, он это понимал. Несмотря на все виденные ролики, он всё равно с трудом представлял, как это – лечь животом на живот. Как при этом находиться внутри и двигаться? Или надо одной рукой опираться о кровать?

Случись это с ним, вряд ли получится хорошо.