Лука взобрался на пригорок и побежал дальше. Он выскочил на перекрёсток: вдоль улиц стояли двухэтажные дома из красного и белого кирпича. Метрах в двадцати остановилась маршрутка, в которую стали забираться люди.

Лука сел у окна, передал за проезд, водитель долго и недовольно искал сдачу. Лука боролся с учащённым дыханием, которое, как ему казалось, было слишком шумным и привлекало внимание.

Вскоре заехали в село с невысокими домами и зарослями садов.

– Ряженое! – крикнул водитель.

Лука напрягся, вглядываясь в темноту, никто не вышел, залезли две бабуси.

Маршрутка вернулась на шоссе. Светало, розовело, таяли ночные облачные сгустки, проступали поля и хуторки.

Луку не переставая трясло, и он надеялся, что это не очень заметно из-за общей механичной тряски. Солнце открылось, как рана, быстро становясь таким ярким, что больно смотреть. Но и закрыть глаза и не смотреть Лука не мог.

Часа через два въехали в Ростов: бетонные заборы, мост над речушкой, выгнутой в кустах, ослепительный купол белоснежной новой церкви с мачтой колокольни…

Лука вышел где-то. Солнце поднималось всё выше, но вокруг ещё лежали долгие тени, сохранявшие зябкость ночи.

Надо на поезд, лучше на поезде. Он зашёл в магазин, купил бутылку газированной воды и лаваш, спросил у продавщицы: а где вокзал, – оказалось, можно пешком. Лука шёл по широким улицам, откусывая хлеб и запивая минералкой. Он принялся идти быстрее, потом замедлился, боясь выделиться среди редких прохожих. Неизвестно сколько он шёл, под конец сил совсем не было, но он знал, что надо идти, и тут начался спуск.

Вокзал он заметил сразу – внушительное зеркальное здание, сверкавшее от солнца.

Пристроился к небольшой очереди в кассу. Свободное место нашлось на поезде Адлер – Москва: прибывал всего через час.

Выискал, где притулиться, сел на дырчатое железное кресло между других людей, вслушиваясь в череду непрерывных объявлений, сгорбившись и обхватив колени руками.

Лука двигал пальцами под коленными чашечками, где помягче, как бы разминая воск, пытаясь унять мелкую частую дрожь. Он слушал объявление за объявлением, выводимые участливым голосом, и ни о чём не думал, погрузился в мелодию гулкой женской речи и чуть не пропустил посадку, внезапно сообразив, что его поезд называют в который раз.

Он выскочил на нужный перрон, пробежал мимо вагонов и обрёл свой плацкарт.

Было душновато, попахивало пивом. Пока Лука шёл по проходу, там и тут на уровне лица торчали пятки, в носках и без, кто-то всхрапывал утренним сном. Он вскарабкался на верхнюю полку, снял свитер, лёг на живот и уставился в окно.

В замедленном кружении проплывали рощицы и кустарники, скорость нарастала, всё решительнее отсчитывая белые полосы на стволах пирамидальных тополей.

«Бог-спас – Бог-спас – Бог-спас», – стучали колёса и раскачивало вагон.

Всё трещало, на столиках позвякивало стекло.

Неизвестно сколько прошло времени. Лука лежал на том же месте в той же позе, теряя и обретая себя в летучих заоконных видениях.

Хлопнула дверь в тамбур, зашумел мужской голос в коридоре, почудилось: Авель. Лука в страхе вслушивался, накатил встречный скоростной грохот…

Перед глазами вместо мелькавших кустов возник мужик, который пьёт пиво, скалится в волнистую бороду и чокается с аквариумом.

Мысли мелькали и путались.

Ничего, встанет, всё с ним будет нормально. А вдруг он там истёк кровью? Если с ним плохо, Луку станут искать. Могут посадить…

А вдруг он очнётся и поедет следом?

Лука задумался о том, что не знает, чего избежал. Возможно, был на волосок от смерти. Этот ненормальный мог придушить, ночью вывез бы, зарыл в степи, в желтоватом поле, проносящемся за окном… И выросший Тимоша стал бы говорить: когда-то у меня был брат, а потом неизвестно куда подевался, пропал бесследно.

Спасение из лап душителя – конечно, чудо. Ещё какое! Но почему-то оно не было особо удивительным, будто кто-то всё так и задумал. Он привык к ощущению защищённости, к тому, что папа всё время молится за него, молится вся Церковь – имя Луки в синодиках храмов и в помянниках у стольких богоугодных людей, за него в монастырях читают Неусыпаемую Псалтирь… Лука представлял эту защиту как отдалённый немолчный согласный гул.

Он стал вспоминать исповедные откровения Авеля.

Авель, Валерка, или как его там, поджёг дом сверху, папины святыни, домашний храм, а Лука, выходит, осквернил всё снизу, иконостас. Какая-то дьявольская месть-месса… Ещё и через сына. Не зря говорят: бес мстит священникам через детей. Луку давно не покидало ощущение чего-то демонического, которое им крутит и может вредить семье, и оно было не менее постоянным, чем ощущение небесной защиты.

Лука ехал в Москву. Но обратно в семью совсем не хотелось. Дома убьют после всего, что он сотворил. Такого папа не простит. Обратят в рабство. Отправят в семинарию или армию.

Но если не домой, то куда? Сознание высветило мордашку Леси, и он погасил её усилием. С Лесей всё кончено. Егор больше не друг. Да и где они его поселят? Живут с родителями. В Москве прятаться не у кого. Лука подумал про папиного прихожанина Ивана Антоновича. Когда-то он позвал к себе в гости, куда-то возле Полянки – смутно помнилась арка и старый дом. Едва впустив, старик в прихожей ложным басом запел «Двенадцать разбойников» и хвастался телеграммой от писателя Белова, а ещё на дверь были наклеены рифмованные проклятья в адрес ушедшей от него жены. Наверняка сдаст в тот же день.

Не назад же к Авелю?

Господи, и как только Авель всех развёл?

Родители были доверчивы, но и подозрительны тоже. Липовые монахи и монахини возникали на приходе не раз, пытаясь насобирать денег, но их быстро раскрывали. А ему все поверили.

Может, потому что им вела не корысть, а боль? Вспомнилась какая-то отрешённая грусть в глубине диких карих глаз с длинными, как у девушки, ресницами.

В том, как он разоблачился, и в том, как разоблачал отца, было много такого, что ещё предстояло обдумать.

Авель верит, что прав.

Поезд зафырчал и встал. За окном раскинулся малиновый закат, Лука коснулся кончиком носа стекла, оно было нагретым, зашумели на полустанке и в коридоре. «Кукуруза! Пиво, холодное пиво! Раки! Пирожки с картошкой!» Он замер, прислушиваясь к голосам, различая мужской, знакомый. Опять мерещилось…

Лежал, вжавшись в одеяло и не оборачиваясь на проходивших по вагону. Час, другой… Росчерки огней по серой мгле…

Пролетела и растаяла деревенька с тремя горящими окошками, на переезде мелькнули фары фур.

Ночью Лука подвис, опираясь локтями, и нащупал ногой край нижней полки. Натянул кеды, зашёл в туалет и в зеркале, по которому ползали капли чужих умываний, увидел свою шею в розоватых следах – и опять стало потряхивать. Он вернулся на место, смотрел в черноту и воображал в поле шевеление живой души. Но чернота была безразлична и безраздельна.

В этой черноте мерещилось круговое движение проносившейся мимо вселенной. Он крутил и крутил то, что его волновало.

…И темень, и дребезг, и чернобородый, читающий, как дьячок, интимный дневник смертницы… И её синий халат, заляпанный воском. Она пальцами давит оплывшие свечки, прихлопывает огоньки, вьётся дымок… Тёмные кудряшки, острый взгляд. У неё с братом были одинаковые блестящие глаза, как маслины из одной банки.

Лука слышал историю, что однажды она дала пощёчину регентше и была на месяц отлучена от храма. В другой раз папа поехал на метро, она следовала за ним до вагона, а когда он заходил, упала на колени и растянулась в земном поклоне.

Лука вспомнил, как мама спросила немного раздражённо: «Зачем ты её терпишь?» – папа ответил, что ему её жалко. «Внимание, терпение, прощение, – шелестящий папин голос. – Это не триада, а трирая», – и тихий смех.

Или врал? И между ними что-то было?

Она же писала, что что-то было.

Авель правду говорит: вокруг папы полно баб.

Отец объяснял, почему в храме так много женщин: жены-мироносицы первыми пришли к воскресшему. Лука всегда думал, что отец спасает их всех от одиночества, юных дев и немолодых вдов. Некоторые прихожанки сбивались в стайки. Они читали «молитвы по соглашению» за здоровье настоятеля: один и тот же акафист в одно и то же время на любом расстоянии друг от друга… Папа их благословлял, он знал про своего деда, что за него, когда он сидел в тюрьме, также молились разлучённые с ним духовные чада, и это давало ему силу претерпевать испытания.

Женщины всё время жаловались друг на друга и, казалось, умиляли этим отца.

Они боролись за своего пастыря.

В исповедях цвели доносы: искусила, ввела во искушение. Естественно, больше всего доносов было на матушку: «ходила по храму во время вашей проповеди», «разговаривала при пении Трисвятого», «раздаёт деньги бомжам на паперти, которые их пропьют» и т. д. и т. п. …

Кто смирялся – так это мама. Даже с тем, что он, став священником, как положено, снял обручальное кольцо, словно уже не принадлежал ей одной.

Так что же папа? Лука вспоминал, как он вёл себя с Надей, а она с ним…

Она не только его возила, она следила за его здоровьем, ходила с ним гулять, освоила все премудрости рыбалки, подарила скандинавские палки и даже гимнастику заставляла делать на даче, так что из его комнаты доносилось пыхтение под её мелодичный счёт, и постоянно шпыняла бабушку и маму. Лука представил её тонкие злые пальчики, штурмующие электропианино. Могли ли они тайно ласкать отца? Брр…

А папина прежняя помощница? Почему они расстались? Однажды летом Зина повезла отца к себе на дачу, и Луку с Тимошей тоже. Как узнал позже Лука, маму она даже не пригласила. Купание в мутных глинистых прудах, малина с куста, игра в бадминтон… Вечером, когда Тимоша уже спал, Зина и папа собрались на прогулку. Лука хотел с ними, но Зина довольно грубо сказала, что ему пора спать. И всё же он выскользнул из дома и, прикрываясь большими вязами вдоль дороги, следовал за ними на незначительном расстоянии. Ему было двенадцать, не то чтобы он что-то мог подозревать, он просто обиделся, что его не взяли, и изображал ищейку. Потом они встали, где потемнее, и было похоже, что голова Зины склонилась и прильнула к отцу. Лука бесшумно подобрался ближе и увидел папину руку на её голове. Стало так неприятно, что он хотел их окликнуть, но в этот момент ветерок принёс слова молитвы…

Луку разбудила звонкая встряска, поезд приближался к Москве.

Он проснулся с уверенностью, что атеист, с ясным знанием, что со смертью умрёт мозг и всё кончится.

Над зелёными кронами, ниже проводов тянулась золотистая солнечная струна.

Поезд наполнялся утренними суматошными звуками и сбавлял ход. Многоэтажки, машины, улицы, железные ограждения в граффити…

– Налегке, – засмеялась беленькая проводница.

Он развёл руками, ступил на перрон, и людской поток увлёк его под громоздкий навес Казанского вокзала.