Решение пришло так, как будто давно было готово.

Лука помнил название города, откуда прилетал друг их семьи, всегда звавший в гости (как-то даже встречали его с папой в аэропорту). Почему-то Лука знал и чувствовал, что на него последняя надежда. Терять нечего, оставалось к нему – в самую дальнюю даль… Куда точно, Лука понимал плохо. Забайкалье – это где такое? Там Байкал? Или это ещё дальше – за Байкалом? Он вообще мало где бывал в России.

Он стоял в вагоне метро, изучая схему, ощущая, как поднимается горячий свет волнения.

До Домодедово он, к собственному удивлению, добрался быстро. В огромном и многолюдном аэропорту, едва он встал за билетом, ему пришла в голову мысль, почему-то не приходившая на ростовском вокзале: сейчас всё погубит автоматика, на экране высветится, что он в розыске, женщина нажмёт тайную кнопку, и он окажется в ловушке. Лука устало и небрежно сказал: «В Читу…», и, протягивая измявшийся паспорт, старался выглядеть как можно беспечнее. Кассирша, ничуть не меняясь в лице, предложила вечерний рейс. Билет оказался уж очень дорогим, так что пачка зримо истощилась, и стягивавшая её резинка начала болтаться, пришлось затянуть в два оборота.

Он первый раз летел один, а тут – такое расстояние…

Под крылом, стрелявшим в темноту белыми вспышками, золотилась рыжина вечерней столицы.

Постепенно огни редели. В черноте, напоминавшей водную, возникали отдельные, слабо светившиеся островки и кораблики, а чернота становилась шире и непрогляднее.

Заложило уши, он вставил в них указательные пальцы и стал крутить, а когда одновременно полуоткрыл, ворвался такой шипящий шум, как будто нахлынуло море.

Тьма потихоньку переходила в свою противоположность. Самолёт потряхивало, в оконце иллюминатора взбалтывалась голубоватая муть рассвета. Вскоре светящаяся голубизна отделилась от розоватых облаков, которые прозрачно плыли ниже, а совсем внизу коричневатыми панцирями тянулось загадочное пространство.

Когда приземлились, он долго не выходил, пропуская всех и припав к иллюминатору. Только что был на юге, и вот – другой конец страны.

В аэропорту стояли люди, встречая прилетевших. Лука инстинктивно всматривался в их лица, будто и его ждали. Вероятно, заметив эту растерянность, его несколько раз спросили, куда ехать, он не знал, даже захотел посоветоваться, но решил пока повременить.

Сделав несколько шагов и оглядываясь, он почти сразу наткнулся на лакированную табличку над дверью, чёрным по золоту: «Зал-часовня». Потянул дверь: внутри всё золотилось, золото отражалось в гладких полах. За ящиком сидела женщина в тёмном платке и с чёрным шнурком на шее. Лука подошёл к лавке и, собираясь с мыслями, пробежал взглядом по брошюрам, молитвословам, иконкам, крестикам, свечкам…

– Доброе утро, матушка, – сама собой вспомнилась подобающая учтивость. – Я ищу священника…

– У нас не служат, – заспанный голос.

– Отец Авель! – вылетело из него. – Ой! – и немедленно стукнул себя по лбу.

Вот что значит – переклинило.

Женщина спокойно смотрела полуприкрытыми глазами сквозь дымчатые очки.

– Простите, отец Демьян.

– Терехов-то? – она проснулась. – Его все знают. Только он далёко… Отец Демьян часто в пути, не всегда поймаешь, у него столько храмов, но всё же обычно служит в Шилке, это километров двести отсюда.

Через минуту вызванный по телефону немолодой мужичок прихватил Луку, и они вышли.

У мужичка была старая праворульная «хонда».

Город был подёрнут тусклой дымкой, сквозь которую припекало солнце.

– Дымно, – сказал Лука.

– Нý так, – скупо подтвердил водитель. – Пожары…

Города Лука толком не увидел, проехали мимо деревянных домиков, многие были допотопными, из старых брёвен, мелькнуло кладбище, с другой стороны серебрилась вода и сизо темнела сопка, возникли дома-коробки, высокая труба с густым белым дымом, затем в ржавой прелести открылась железнодорожная станция, вагоны товарняков в несколько рядов…

Очень скоро вырвались на природу. Дорога загремела всеми своими выступами и провалами, со смешанными лесами по краям – удивительно тонкие и малые сосенки, берёзки, лиственницы.

Берёзки – Лука легко подключил воображение – напоминали седые волоски. Борода, к которой он ехал. Он продолжил игру, заметив, что многие берёзы согнуты в поясных поклонах.

Чувствовалось, водитель не настроен на разговоры, да и Луке не хотелось говорить. Они тряслись с полчаса по почти пустой дороге, изредка выезжая на встречку и обгоняя фуры. На перевале водитель крутанул к обочине и усмехнулся:

– Надо в аквариуме воду сменить.

Лука насторожился.

Мужичок вылез, и тут же всё стало понятно. Лука решил присоединиться и встал чуть поодаль, лицом к кремнистому подъёму, покрытому кустами и переходившему в лесок, и, услышав, будто сигнал, чьё-то острое зудение над ухом, стал орошать розовато-бежевые, похожие на гранит камни, наблюдая мелкие петли убегавшего чёрного муравья.

Поехали дальше, лес расступался, сменяясь бескрайней степью и волнистыми холмами, зелёными от трав и деревьев. Иногда попадались одинаковые светлые снопы и фигурки коров и лошадей. Вдоль дороги нависали морщинистые глыбищи скал. Лука подумал, что эта природа должна быть враждебна человеку. Окажись он в таких местах один, допустим, ночью – пропадёт. Для него, привыкшего к тягостному уюту московских пробок, был необычен и страшноват этот стремительный путь среди просторов.

Городок, в который они въехали, показался Луке простым и кротким: каменные двухэтажки, домики с наличниками, зеленоватый деревянный храм.

Лука заплатил оговоренные три тысячи, вышел у железных ворот, поднял голову, стал рассматривать доски и многочисленные купола разного размера и цвета, серые и голубые. Один куполок блестел особенно – синий, с золотыми полосками, похожий на леденец под фантиком.

По краям каменных щербатых ступеней на возвышениях стояли белые вазоны с анютиными глазками.

Цветов везде было много – дикорастущие, лиловые, розовые, жёлтые, вперемешку с зарослями, окружали церковь со всех сторон. Ноги сами повели Луку вглубь двора. Забор был из серых досок, отделявших двор от соседских домиков и огородов. Но и тут тоже зеленели грядки: картофельная ботва, капустные листы… За алтарём обнаружилось маленькое кладбище: косые вишнёво-красные деревянные кресты, накрытые широко разросшейся акацией, а совсем рядом, словно продолжением жизни обитателей могил, круглились тыквенные головы.

Он обогнул храм, завершая свой одинокий крестный ход.

– Тебе кого?

Лука вздрогнул. От зарослей отделилась женщина, немолодая, в тёмном рабочем халате и белой косынке.

– Здравствуйте! Отец Демьян здесь?

Пристально глядя на него, она ловко вонзила тяпку в землю и подошла ближе.

– А ты чей будешь? – губы кривились вниз.

– Я к нему из Москвы.

– Да ладно… – её узковатые глаза обежали его, изучая. – Точно, не местный!

Она провела Луку тропкой в зарослях до иссохшей калитки, подняла щеколду, и они попали на участок с кирпичным вытянутым домом.

В большом предбаннике Лука снял кеды, поставив их близ другой обуви, и по коридору с чередой дверей прошёл за женщиной в столовую, откуда под звяканье приборов доносился чей-то тонкий голосок.

Головы сидевших за длинным столом повернулись, и в то время, как светленький мальчик ещё читал что-то душеспасительное, отец Демьян подскочил со своего главного стула.

– Вот это номер!

Он обнял Луку и расцеловал троекратно, топя его смущённое лицо в лохматой седой бороде.

– Смотрите, кто пожаловал! – обратился он к ничего не понимающим трапезникам. – То-то мне вчера батёк твой снился, – усадил Луку справа от себя, на мгновенно образовавшееся свободное место. – Прям с самолёта? Ну ты даёшь! – придвинул тарелки и избавил от необходимости представляться. – Это сын московского пастыря, друга моего…

– Я потом объясню, – успел пробормотать Лука, и священник, зорко приметив что-то в его глазах, отмахнулся:

– Хорошо, потом, потом…

Он был такой же, как прежде, высокий, ладный, плечистый, в знакомом сером подряснике. Еда была пятничная: вареники с картошкой, овощной салат (пара общих мисок), пахучие маринованные китайские древесные грибы. Пили листовой зелёный чай, заваренный в чайниках. Лука благодарно принимал всё предлагаемое, стараясь показать, что ему вкусно и он ничем не брезгует.

Отец Демьян сокрушался, что не был предупреждён, а то бы встретил в аэропорту.

Про отца и домашние дела он не спрашивал, зато быстро, указуя вилкой, представил сидевших за длинным столом. Лука кивал, пытаясь запоминать имена. Полная щекастая дочь Ольга; другая, миниатюрная, бледная Люда; внучка лет десяти яркой азиатской наружности Лукерья; Васёк лет шести, который вертелся и любопытно уставился на гостя; какие-то тихие, как бы глухонемые мужики…

– Зятёк мой, наш кузнец, – и свистящим шёпотом, – при мне даже не курит.

Русый мальчик, чьё чтение Лука нарушил своим появлением, был назван «нашим казачонком». Он же и прозвенел привычной скороговоркой молитву после трапезы.

На улице, отодвинув перед Лукой дверь «газели», отец Демьян вопросительно взглянул на его свитер, завязанный узлом на груди:

– Всё имение твое? – и сел за руль.

В салоне было неопрятно, на сиденьях валялись вещи, по ощущению не первый день – куртки, сумки, грязновато-белая папаха, оранжевые спасжилеты, а на полу под подошвами захрустела какая-то крупа и сухая трава. Лука подвинул пустую корзину с одного из кресел. Пыльная дорога вывела их из поселения, потянулись однообразные поля и силуэты сопок, будто стоявших в казачьем дозоре. Лука понял, что его неодолимо клонит в сон. Этот покойный вид за окном уже был началом сна. И в то же время он знал и мучился тем, что нужно объясниться.

Справа распахнулось зелёное пространство, посеребрённое узкой речкой.

– Мои красавцы! – отец Демьян жёстко затормозил.

На краю дороги толпились лошади и смотрели, замерев и легко поводя ушами. Среди них выделялся большой чёрный конь с пучком клевера, торчавшим изо рта.

Отец Демьян не умолкал, стараясь выложить как можно больше, и от этого Лука слушал ещё рассеяннее, и все фразы казались бредовыми и не связанными между собой.

– Двадцать лошадей, храмов двадцать пять, такие дела. У нас девки обгуляли кобыл ишаком. Недавно кобылица от осла родила. Владыка наш в Чите, ему некуда было девать своих коней, ни пастбищ, ничего, они у него дохли, он говорит: «Забери, пожалуйста», я как мог отнекивался, потом забрал. Натерпелся! Зато Бог помощницу мне послал. Я как-то смотрю: хорошо девка в седле сидит, пригодная девка. Теперь у меня трудится…

Лука засыпал, вздрагивал от очередного толчка, часто моргал и потирал глаза, видел просторы и через полминуты обратно заныривал в темень.

– Приехали!

Дверь машины была открыта, отец Демьян заглядывал в неё со двора.

Лука потянулся и виновато пробормотал:

– Джетлаг.

– И тебе не хворать! Я сам такой. Как прилечу – два дня чумной.

Он определил Луку в небольшой дом, состоявший из комнаты с кроватью и кухоньки с холодильником и раковиной.

– Для себя строил!

Первое, что бросилось в глаза и уши и в первую минуту показалось ерундой, очень быстро превратилось в настоящее бедствие. Отец Демьян ушёл, пожелав ему сладких снов, и, хотя Луку тянуло, не раздеваясь, упасть на кровать, он понял, что не сможет спать из-за тех, наедине с кем оставлен. Мухи…

Их было так много! Столько он ещё никогда не видел! Узкие длинные ленты свисали почти до пола, густо усеянные мушиными мощами и некоторыми ещё живыми, судя по шевелению, особями. Но основная масса тварей кружила бесстрашно и беспрепятственно. Мухи перебирали лапками на потолке и на стенах, ползали, громко перемещались в воздухе, сталкивались, бранились, садились, снова летели, обвинительно что-то доказывали ему и лезли в лицо. «Они от дерьма!» – в ужасе догадался Лука, засекая изумрудный блеск прожужжавшей совсем близко, и тошнота ударила в глотку. Он убедился, что их гораздо больше на кухне, где было светлее и попахивало съестным, плотно закрыл комнатную железную дверь со стеклом, и повернул защёлку. Мухи стали садиться и чернеть с той и этой стороны стекла, будто в знак демонстрации своей силы. В комнате был полумрак из-за коричневых штор, Лука отдёрнул их, открыл окна – может, кого изгонит? – повернул выключатель, окрасивший стены жёлтым слабым светом. Стены состояли из выпуклых деревянных долек с протянутыми между ними грубыми канатными верёвками. Под потолком висел металлический коричневый абажур. В углу над кроватью пестрели иконки. Лука развязал узел свитера и, держась за рукава, размахнулся и вдарил по низкому потолку. Мухи взвились, бросились врассыпную и закружили. Лука стал садить по стенам. Обегая комнату, он боднул головой ленту и чуть не прилип волосами. Так просто с ними было не сладить – даже сражённые и оглушённые, они вскоре очухивались и снова поднимались.

Лука отчаялся. Он погасил свет, разделся, кинул одежду и свитер-мухобойку на стул.

Он залез под одеяло, натянув его по самую макушку. Было душно и жарко, но он терпел. Одеяло пахло затхло и своим весом давило на кончик носа, которым он часто дышал. А вдруг задохнётся?

За пределами убежища слышалось жужжание, которое, казалось, нарастало, словно всё мушиное царство ополчилось теперь на него. Этот звук странно убаюкивал.

Проснувшись, Лука обнаружил, что сбросил одеяло, и подлые твари, переговариваясь, щекочут ему губы, и грудь, и почему-то особенно ноги.

Комнату заполняли лёгкие пепельные сумерки. Пошатываясь, он оделся и вышел на кухню, стараясь не замечать жужжание.

Толкнул дверь на улицу, и сразу повеяло прохладой, сладковато запахло степью, навозом, травами… С крыльца, поверх металлического забора он увидел молочно-белый ослепительный всполох и затаил дыхание. Ожидание не обмануло: новое зарево вспыхнуло и погасло, яркое и беззвучное, что добавило видению жути. Ещё вспышка…

– О! Отец святый! – отец Демьян стоял посреди двора, белея длинной рубахой. – Ну как, отдохнул?

– Да, да… – Лука постарался звучать бодро.

Даже в полутьме было заметно, что двор представляет собой огороженный круг. Темнели постройки, некоторые явно не достроенные, стоял зелёный фургон, рядом несколько машин, почему-то белая советская «Волга» и большая остроносая моторная лодка, мрачно высилась куча, на которую Лука настороженно косился, раздавалось лошадиное ржание…

Лука подумал, что сейчас можно объясниться, и уже приготовил фразу, но в это время загрохотало железо отодвигаемых ворот. Во двор медленно друг за дружкой въехали два грузовика с кузовами, доверху нагруженными снопами сена, круглыми и серыми, как мотки шерсти. Новая вспышка озарила небо. Грузовики сделали полукруг и растворились где-то там, где звучало ржание, к которому добавился деревянный треск, словно лошади хотели откуда-то выбраться.

Может, сейчас?..

– Отец Де… – начал Лука.

Из глубины двора к ним направлялись двое.

Они подошли и остановились в нескольких шагах от священника, смирно, исподлобья на него глядя, мужик и парень, похожие на отца и сына. Луку они будто не видели. Оба приземистые, коротко стриженные и скуластые. Отец Демьян начал с ними балагурить, обсуждать что-то по работе, Лука стоял, слушая и не слыша сквозь созерцательный ступор, помогавший немного освоиться.

– Если он ещё раз… ты ему дай поджопника хорошего… скажи: батюшка благословил…

Тот, что постарше, довольно захмыкал.

– Работник наш, – представил отец Демьян.

– Иван, – руку смяло короткое, но жёсткое мозолистое пожатие.

– А это наш женишок, – театральный шёпот.

– Саша, – с хрипотцой назвался парень, его пожатие было никаким, слабым касанием.

Они обсудили, пойдёт ли дождь, хорошо бы, и когда сгружать сено. Затем двое растворились в сгустившейся темноте, а отец Демьян, как бы продолжая разговор с ними, пожаловался на засуху, из-за которой трава повяла и негде нормально косить.

– Отец Демьян, понимаете, такое дело…

Священник, что-то почуяв, боком, внимательно и при этом с нетерпением надвинулся на него.

Лука стал говорить, что его достали, жить так больше нельзя, переходя с пятого на десятое, стесняясь того, что сбежал из дома, однако несколько раз это повторив.

– Я давно хотел сюда… пожить жизнью… нормальной… Помните, вы меня звали?

– Звал, – весело сказал отец Демьян, глядя себе под ноги. – Выдать тебя придётся.

– Кому?

– Батьке твоему, – и посмотрел прямо. – Да ладно, не переживай, я с ним улажу. Я всегда говорю: дома гость, значит, дома Бог.

– Только пока… – Лука собрался с духом для нового признания, – можно я не буду в церковь?

Пауза совпала с очередным всполохом. Священник издал что-то вроде смешка:

– Как хочешь… Но ты учти, у нас все спасаются. Если не в храме, значит, по-другому. В нашем хозяйстве все что-нибудь делают. Коней кормят, траву косят, дрова рубят. Так что, чур, потрудись.

– Я понимаю, – закивал Лука и на всякий случай уточнил: – Правда, я не всё умею.

– Постепенно, брат, – голос отца Демьяна стал задушевным, – полегоньку. Думаешь, я сам всегда всё умел? Ничего не умел!

– Отец Де…

– Чё?

– А где у вас туалет?

Подворье скудно освещали узкие лучи нескольких прожекторов, и надо было ступать осторожно, чтобы не споткнуться о кирпичи, куски бетона и прочий строительный мусор, однако провожатый шествовал стремительно. Они прошли мимо тяжёлой навозной кучи, как оказалось, присыпанной сеном, среди горок песка, земли и опилок, обогнули круглое строение с железным коричневым куполом, похожее на космический корабль. За ними беззвучно следовала собака, худая овчарка, которая нехорошо поглядывала на Луку, и он старался держаться поближе к священнику. Раздался грубый лай, загремела цепь, проступила клетка с большим белым негодующим псом. Заржали и затрещали о доски лошади. Железный шкаф без двери располагался примерно между ними – грозным алабаем и беспокойными лошадьми.

Лука облегчился в смутно различимую дыру в полу, покинул сортир, отец Демьян куда-то делся, возвращаться пришлось самому, быстро, но всё же не слишком, дабы не раззадорить овчарку, что провожала его до самого крыльца. В комнате был зажжён свет. У стола хлопотали две девушки, дочери отца Демьяна, которых он видел сегодня в трапезной храма, пухлая и хрупкая. На столе у стены, застеленном клеёнкой, был собран ужин, испускал пар электрочайник и звучало знакомое жужжание. По столу сновали мухи, густо лепясь на еду. Они особенно ярко чернели на желтовато-маслянистых варениках и больших кусках светлого, пористого, с крепкой корочкой хлеба.

Лука сел за стол, вымучивая улыбку, и немедленно начал отгонять мух.

– Спасибо большое. Да я не особо голоден. Чаю можно, наверное. Спасибо, спасибо…

С ужасом он увидел, как они шуруют в мелко, заботливо нарезанном салате из огурцов и помидоров, не спеша оттуда выбираться.

Лука подумал: а не ошибся ли в своей просьбе об убежище. И вместе с тем как-то удовлетворённо окинул взглядом комнату, будто играет в кино. Он часто слышал и запомнил: испытания хороши для прозы. Если не страдать, откуда же набирать материал?

Он стал прихлёбывать чай, стараясь отвлечься от мух на девушек. Обе были по-своему симпатичны, но в их пустоватых глазах и спокойных лицах было что-то как бы бесполое, ставившее перед ним заслон. Лука бы не удивился, узнав, что они монахини. Он стал спрашивать их о жизни, они отвечали бесхитростно и ясно, оказалось, что у каждой по двое детей.

– И у вас двое? – недоверчиво спросил он, разглядывая хрупкую, похожую на девочку, чью взрослость выдавали разве что лёгкие морщины.

Зажатая, с льдинками в голубых глазах, она сказала, что муж учитель физкультуры в школе. У щекастой брюнетки, губы которой трогала усмешка, муж оказался кузнецом. Они называли друг друга нянями, потому что привыкли нянчиться с детьми, своими и чужими.

– Я как-то говорю: Люд, а она молчит. Люда-а! Смотрит и не понимает. Привыкла, что няня! – рассмеялась полнотелая. – Вы чего не едите? Не отравились?

– Мухи, – не выдержал Лука. – Они у вас всё лето?

– До зимы.

– Не привык просто, – он виновато развёл руками, на миг потревожив этим жестом обитательниц салата.

– Так от них же не умирают, – успокоила худышка.

Девушки ушли, Лука отнёс миски на кухню и заглянул в холодильник. Он просунул голову поглубже и стал изучать содержимое. На его счастье, обнаружилась бурая палка колбасы. Он достал из ящика большой нож, рубанул кусок, очистил от шкурки. Вкус и запах фальшивого мяса. Лука заполнял дряблой дешёвкой рот и быстро двигал челюстями, надо было забить голод. «Всё равно калории. Силы…» – думал, грубо, наискось отхватывая следующий кусок.

Как жить дальше с мухами, он не понимал. Чёртова брезгливость. Но вот на даче у бабушки же грязно, антисанитария, а его не смущало, привык. И лоскут с мухами у неё висел. Или мухи у неё были другие? Ну да, здешних гораздо больше, и они наглее, но может, и тут привыкнет… Правильно сказала девушка, от этого никто не умирал. Что ж, может, скоро он дойдёт до такого состояния, что будет есть совместно с мухами, за компанию, без заморочек. Но всё-таки не хотелось бы настолько меняться.

В холодильнике краснело несколько тонких стручков перца. Лука ополоснул их над раковиной.

Опять нагнулся, головой в холодильник, отрезал ещё кусок и стал его жевать вприкуску с огненным перцем, хоть так отбивая противный вкус. Вдобавок ему представилось, что перец может дезинфицировать кал, частички которого мухи оставляют повсюду.

Он ел без спроса, но отогнал эту мысль. Всё, что в этом холодильнике, предназначено ему. Лука погасил свет и лёг в кровать, мухи в темноте затихли.

Ночью он пробудился и побрёл в туалет с медленной осторожностью, застывая и прислушиваясь. Стало прохладно, воздух наполнял каменистый дух степи. Расплывчатость очертаний придавала всему тревожности. Прожекторы больше не горели, зарницы не сверкали, зато всё небо было усеяно звёздами, резкими и, как ему показалось, жестокими. Когда он почти добрался до железной коробки, в том месте, где стояли кони, поднялось шумное волнение, судорожно заскребли землю, и Лука разглядел, как одно животное громоздится на другое, словно бы в темноте возникло чудище, какой-то мифологический гибрид. Он отвёл взгляд и совсем напрягся. В этом нельзя было ошибиться: возле белой «Волги» колыхалась одиноко пасущаяся лошадь, поодаль у грузовиков бродили ещё две. Их выпускают на ночь? А что, если большого пса тоже выпустили? В туалете было черно, и наугад, доверяясь вони, он помочился куда-то, может быть, не туда. Кто-то задышал за порогом, кто-то там шевелился, ткнулся в стену… Лука обмер и в ожидании стал смотреть на выход, вовне, где было на несколько тонов светлее. Подождав, сжал зубы и кулаки, вышел из туалета и сразу наткнулся на него – он ждал, серый, блестя внимательным глазом, подняв свои длинные и широкие уши. «Осёл!» – мгновенное опознание. Так они стояли, наблюдая друг друга и ни на что не решаясь.

Внезапно осёл, не отрывая взгляда, начал издавать мучительный звук, в ритме которого подтягивался выпуклый живот, как если бы кто-то выдавливал пустую клизму.

Порыв холодного ветра, набегающий сиплый лай… Овчарка бросилась к ослу, подныривая под него, целя в живот, он шарахнулся, и они пронеслись мимо лошадиного загона.

В клетке забрехал алабай.

Когда Лука добрался до дома и улёгся, за окном звучала утробная и протяжная труба Иерихона. Он уже понимал: осёл.