Лука проснулся в темноте и вскочил, испугавшись разбудившего шума и ничего не понимая.

Небо раскачивали всполохи, доносились глухие удары, наносимые вразнобой.

По земле прокатывала дрожь, как будто под степью проходило метро. Он стал тереть глаза и вдруг испытал другой страх: проспал!

Суббота, полночь, Матвеев Курган…

Который час?..

Он обмер, решая, куда бежать – к грохоту или от него. Было по-ночному прохладно, он надел свитер и осторожно пошёл по травам. Уханье то обрывалось, то учащалось, не смолкала только ожесточённая пальба кузнечиков.

Лука, побеждая себя, медленно ступал по обочине. Пункт пропуска, как ни странно, хорошо освещённый, виднелся совсем близко. Везде было тревожаще пустынно, ни людей, ни машин, будто всё подменили.

Наверное, всех разогнало то, что сейчас происходило.

Из тьмы закричали что-то призывное, Лука вслушался, ему почудилось: его зовут по имени, и направился туда.

Сбоку от дороги проступали очертания грузовиков и брезентовых палаток и силуэты вокруг широкого, слабо розовевшего огня.

– Куда? – по глазам полоснул острый луч.

Лука отпрянул, инстинктивно прикрывшись.

– Вали отсюда! – на него шёл военный с автоматом, к которому был прикреплён фонарик.

Лука успел заметить, как подтягивается ещё парочка камуфляжных фигур, и заспешил обратно.

– Бегом! – яростное в спину.

Лука побежал по обочине, из всех звуков слыша только панический хруст травы, и едва не налетел на высокого человека, как нарочно, катившего велосипед навстречу.

Лука успел отскочить на дорогу.

Звякая своим великом, человек тоже вступил на асфальт:

– Куда бежим?

– Извините… Сколько времени?

– Много.

Лука заглянул ему в лицо под опущенным козырьком бейсболки и ухватил неприятные черты: острый подбородок и отпяченную губу. Человек ответно всматривался в него:

– Кого ищешь?

– У меня встреча!

Незнакомец чему-то засмеялся, довольно гнусаво.

Совсем близко увесисто громыхнуло. Он выругался и встряхнул велосипед за руль.

Лука, понимая, что ловить у границы нечего, продолжил идти обратно по дороге. Человек двигался рядом, катя велосипед одной рукой.

– Не стоит здесь мальчикам гулять…

Лука вспомнил про маньяков, которыми, как он слышал, богата Ростовская область, и ускорил шаг, почти возвращаясь к бегу. Низко затарахтел красно мигающий вертолёт. Дорога вильнула, в стороне показались белёсые дома с тёмными окнами, среди которых лишь одно мутновато желтело.

– Мой дядя сейчас приедет, – Лука вложил в свой голос столько бодрости, сколько мог.

– Знаю я твоего дядю.

Интонация заставила его остановиться.

– Вы о ком?

– О нём, – и сразу прозвучало заветное и нескладное, – Авель отец…

Лука переспросил.

– Авель, Авель! От Авеля… – раздражённо говорил велосипедист. – Тут недалеко.

Лука выдохнул с облегчением.

Человек, словно всё ему надоело, медленно перекинул длинную ногу через раму, встал, упёршись в седло, коснулся длинной рукой багажника:

– Садись.

Они покатили… Лука цеплялся двумя руками за стальную трубу под седлом, сдвинув и подогнув ноги, чтобы не задевать асфальта или не попасть в колесо. Было диковато и неудобно. Мимо проехала узколобая, обшитая железными листами машина, похожая на инкассаторскую, потянулась ещё одна деревенька по другую сторону дороги, обильно освещённая, и даже долетел смех молодой компании.

И сразу донёсся тяжёлый гул. Тяжелее и раскатистее прежних.

Лука оглянулся через плечо, эта чернота была смертельна. Там… Там ведь и правда война, убивают. Убьют, ну, значит, так и… Он вспомнил семью, и зубы заныли от тоски, примиряющей со всей этой беспутной ночью, с этим неловким скольжением рук и болезненными подскоками вместе с велосипедом.

Хотя бы их здесь нет, его так называемых родных. Если с ним что-то случится, так им и надо.

Велосипедист медленно, но упрямо, без остановки, и впрямь как маньяк, наворачивал педали, издававшие гнусный скрип под тонкий треньк разболтанного звоночка.

Дорога вильнула ещё раз, он склонился ближе к рулю, одолевая подъём, и Лука заприметил сияющую цель.

Они спешились возле бензоколонки с кафешкой, где на алом фоне белело пухлое слово «Помпончик».

Лука увидел сквозь стекло залитое ярким светом помещение с зелёными столами и девицу в оранжевом фартуке, скучавшую на кассе.

Человек открыл багажник пыльного джипа, поднял велосипед двумя руками, запихнул и захлопнул.

Молчаливым жестом пригласил в машину. Лука залез на переднее сиденье и бессильно откинулся, придавленный ночью, тревогой, ожиданием. Мягко тронулись…

– О, Казанская! – Лука заметил иконку, приклеенную на панели водителя.

Тот промолчал.

Сначала в машине играла музыка, потом она стала пропадать, вмешались степные помехи. Вскоре радио вернулось, однако уже не музыкой, а унылой, как бы замогильной декламацией.

– Тебе у нас понравится, – сказал человек спокойно, так, будто не прерывал разговор. – Я тебе рыбок покажу.

Сказочная фраза из родительских запугиваний: с такими никогда ни за что никуда…

– Каких рыбок?

– Австралийских, – и выкрутил руль.

Они пронеслись, подпрыгивая, чёрным проулком, с хрустом раздавили большую ветку, вылетели на ухабистый просёлок и въехали в городок, в этот час совсем пустой. Мимо замелькали белёные дома.

Человек остановил машину и засмеялся тем же смехом, что при знакомстве:

– Ни пуха!

– Спасибо.

– Не так.

Лука следом за ним вышел из машины и сообразил:

– К чёрту!

– Тише, чё орёшь…

Здание, когда они подошли, оказалось кирпичным и двухэтажным.

Человек подтолкнул Луку к открытой боковой двери, где ждала тьма.

Сквозь длинный, ничем не освещённый предбанник они вышли в помещение с кафельными стенами, очевидно, служившее кухней. Некто задастый неизвестного пола в фартуке, не глядя на вошедших, мешал что-то в большой кастрюле. На стене над столом висело своеобразное распятие: отточенный тесак крепился к чёрной полосе магнитной доски.

Миновав мглистый коридор, они свернули в слабо освещённую комнату с низкими сводами и большим аквариумом. От аквариума шёл болотно-летаргический свет. Лука встал вполоборота, наблюдая движение разноцветных, неестественно ярких, будто пластмассовых рыбок.

Провожатый вышел и повернул ключ в двери.

Лука огляделся: стены и пол были выложены тёмным кафелем, посредине стоял стол с двумя лавками, а вместо окна светился этот аквариум, отражаясь всюду зелёными бликами.

Лука приблизился к аквариуму, и рыбы сразу же замельтешили. Одна из них, покрупнее, серебристая, с голубым хвостом, прилипла к стенке и уставилась на него сострадательными глазами.

Заскрежетал ключ.

Это был другой человек, невысокий и плотный.

Он завалился в комнату, зажёг люстру и пошёл, чуть покачиваясь.

Лука ничего не успел: ни обрадоваться, ни даже удивиться, и неподвижно смотрел, словно сам за стеклом.

Чёрная борода, голый череп, озорной, со степным присвистом голос:

– Привет, Лучок! Спать не даёшь!

Он шёл, на ходу складывая пальцы в поповскую комбинацию, и остановился вплотную с занесённой рукой:

– Ты чё как неродной?

Лука заторможенно молчал.

– Нагибайсь!

Лука пригнулся, и человек опустил свою пятерню на его макушку, размазывая благословение, как разбитое яйцо.

И только когда кожу под волосами царапнул выпирающий ноготь, Лука очнулся и вместо приветствия воскликнул:

– Отец Авель! – и щекой впечатался в волосатую щёку.

От монаха густо и как-то страстно пахло алкоголем, и это было непривычно.

Он взял Луку за плечи, немного отстранил, разглядывая.

На нём была просторная, по виду холщовая одежда: тёмные штаны, тёмная майка с короткими рукавами, на босых ногах шлёпанцы.

– Где мы? – голос Луки прозвенел.

Отец Авель, кажется, хотел ответить, но отошёл к столу, уселся на лавку и хлопнул рядом с собой:

– Отдохни!

Лука, обойдя стол, опустился напротив.

– Я здесь живу, – отец Авель первый раз улыбнулся: знакомым клыкастым оскалом.

– Здесь? – Лука почему-то перевёл взгляд на аквариум.

Затянулась неприятная пауза.

– Устал небось? – монах вылез из-за стола, открыл дверь, высунулся в коридор и крикнул: – Нануля! Неси!

Не успел он вернуться к столу, словно того и ждавшая, в комнату вплыла толстая чернявая женщина с подносом, похоже, та самая, которую Лука видел на кухне.

Поднос опустился на стол: блюдо с горкой блестящих раков, четыре открытых бутылки пива, две пустые кружки, графин водки и две рюмки.

– Люблю сам наливать, – признался отец Авель и наполнил кружки, доверху, пока они не покрылись пенными шапками. – Поздний ужин. Или ранний завтрак… – он поднял за клешню парного рака, и в пиво скатилось несколько капель.

Он смочил губы в пене и, крутя раком, вдруг с прерывистым смехом сказал:

– А у раков целая иерархия – знаешь? Архиерей, поп, дьякон, алтарник-малявка… Это я сам придумал. Эти вот – дьякона, манычские, самые сладкие. Их сетями ловят. Водятся они в грязи, в муляке. Я с детства раков ловил. Заходишь в чёрную муть до пупа, шаришь по дну медленно, а нашёл нору – суй туда руку. Рак сидит клешнями вперёд, бывает, хвать за палец, а ты терпи, тащи…

Отец Авель потянул за клешню другой рукой, оборвал, с хрустом впился зубами:

– Запомнил? Раки живут в муляке, – и отплюнулся рыжими осколками.

«Ракá», – вспомнилось Луке.

Ему было немного обидно, что отец Авель даже не хвалит за то, что он осмелился покинуть дом, добрался до этих мест, нашёл…

Пока монах разглагольствовал, Лука разглядывал его с тайным подозрением: а не обознался, не обманулся ли, не двойник ли это. Вроде тот же, но с укороченной бородой – видимо, срезал опалённые кончики – и лысой башкой, на которой не по-монашески аккуратно сбриты остатки волос. Это он, конечно. И глаза воспалённые, как на пожаре.

Голубоватый червячок жилки там же, возле виска.

Монах взялся за арочный хвост. Надкусил, отшелушил покров, вытащил тёмную полоску острым когтем и стал жевать мякоть.

– Ты чего не ешь? – перехватил взгляд Луки и догадался: – Не умеешь?

– Не хочу. Давайте поговорим нормально!

– О чём?

– Обо всём!

Луке показалось, что он почти кричит, но отец Авель, не услышав, приложился к пиву жадным засосом и продолжил говорить о той же чепухе: обычно от раков рот горит, ведь у них пупырышки, а вот манычские не такие, всё у них ровно, гладко, хоть и мелковаты.

Он сунул в рот лакомое туловище, выдавливая, грызя и обсасывая, роняя капли и кусочки.

Лука загремел лавкой, начиная вставать:

– Вы… Вы обещали…

– Чё? – монах скосил взгляд на свою майку, заляпанную свежей ржавчиной.

– Всю правду…

– Я?..

Он схватил Луку за плечи, усаживая.

Разлил по стопкам, опрокинул в себя, запил пивом, резко крякнул. Лука пригубил водки и поморщился.

– Сачкуешь, – приметил отец Авель. – Так ты никогда взрослым не станешь.

И принялся опять рассказывать о своём – родился в Таганроге, там по блату ходил на взрослое кино, мать билетёршей была, она всегда говорила: «Валерка, будь путёвым».

– Валерка, – растерянно повторил Лука.

А папаня – артист, так все звали, катала, лучший картёжник, командировочных нахлобучивал.

Отец Авель звякнул щелбаном о кружку, по которой вверх и вниз ползали его сырые пальцы.

Папаня бросил их, а вскоре нашли мёртвым, голову пробили…

Отец Авель увлёкся рассказом, переходя с одного на другое. В драматичных местах он растягивал важное для него восклицание, как бы завывая навстречу ветру.

– Приятель отца затянул в дело. Коммерсы тогда косяком шли… Мы разгоном занимались. Ра-а-азгон!

Всё чаще подпуская матюги, от которых Лука ёрзал, он излагал непонятные сюжеты: к кому-то приходили, кого-то ломали, кто-то хотел его сломать, а кто-то говорил: «Валер, ну даёшь!»

– Козлов всегда наказывал! – торжествующе обвёл комнату вытаращенными глазами. – Короче, я его сде-елал!

Выпил рюмку, скривился, подождал и заговорил чётче, медленнее:

– Все мои или сели, или легли. А у меня сестра была набожная, меня отмаливала, сговорилась с монастырём. На Алтае… Братии негусто, но всё есть: огороды, скотина, пекарня… Я и скотник, и столяр. На службах настоялся, наблатыкался. Баб, конечно, не хватало, ну мы плоть умерщвляли. За год ни разу мяса не ел. А что в монастырях процветает, ты сам небось знаешь…

Луке стало совсем неуютно, но отец Авель продолжил о другом:

– Стучат да смиряют! Каждый лезет игумену услужить. Игумен-то карусель мне устроил: не так посмотрел, не так поздоровался, походка ему не та… Отправил на исправление чистым воздухом подышать, в скит лесной. Я там чуть с голодухи сам себя не сожрал. Ясное дело, линять надо. Только перед уходом в зенки его конкретно так заглянул. Сразу забегали… Недавно его в интернете смотрел. Подох он уже!

От этих новых вскриков у Луки стала дрожать нога.

– А когда вы монахом стали?

– А никогда, – отец Авель ухмыльнулся, мокро и криво. – Ряженый я.

– В смысле?

– В смысле, игра всё это, – шумно отхлебнул. – О монастыре не жалею. Хоть с курением завязал. Вот с бухлом не выходит.

Лука потянулся к своей кружке, золотившейся над расколотыми рыжими доспехами. У пива был рачий привкус.

– Дома быстро приняли. Стали ломать, но я молчал, наисповедался. Восьмёру отмотал. С начальством не дружил, зато мученики в авторитете. Только за это время сестрёнка моя любимая… ушла… и мама тоже…

Эти слова прозвучали негромко, руки Авеля размякли. В тишине он изучал остатки в кружке. И вдруг бешеным движением выплеснул их полукругом на пол и бахнул донцем по столу.

– Что случилось? – спросил Лука тихо.

Авель поднял глаза:

– Сердце.

– У обеих?

– У мамы. Сестра в Москву поехала. Мощи привезли… Она мне письма писала. Отстояла очередь, приложилась, а потом пошла гулять, ну и набрела на храм. Ваш…

– Наш?

– Там как раз служба кончилась, отец твой проповедь толкал, подошла она к кресту и как эта самая… примагнитилась… Я по письмам видел: плохо ей. Такое иногда писала! Она ж девчонка совсем была. Спасать надо было, а как я мог? Когда узнал, каждый день думал: выйду – разберусь…

– Как её звали?

– Да сам знаешь как…

Лука, конечно, догадывался, но не мог произнести просившееся на язык. Его хватило только на первую букву.

– А… – он осёкся. – Свечница?

– Это вы её к свечкам приткнули.

В аквариуме мягко булькало.

Авель взялся за очередного рака, перевернул, ловко поддел панцирь и, отломив, с хлюпаньем втянул сок:

– Вот и сгорела.

На чёрной бороде сверкали жёсткие багровые икринки.

– А всё этот блудень. Кобель в рясе! Видал, сколько баб вокруг него? Не храм – гарем. Анечка моя… Я её с детства выхаживал, болела… Я школу пропускал, с ней сидел. Я ей первые деньги дал, а она Библию купила. Тайком стала в церковь бегать. Она светлая была… не выдержала она жизни такой! Она у старухи комнату снимала, та вещи мне после смерти отдала, там – дневник…

Он наполнил пивом кружку, долил водки, взболтнул, запрокинулся в новом тоскливом глотке, длинно выдохнул.

Лука подумал, что, наверное, ему сильно не хватало выпивки, пока он жил у них в доме причта.

Авель шлёпнул на стол блокнот в синей повыцветшей обложке.

– Во-о-онмем! – возглас прозвучал громко и смутно, распознанный опытным ухом поповича.

Авель читал по складам, сбиваясь, как младшеклассник.

«Вчера о. А. говорил о том, что на Голгофе от креста даже ученики убежали, остались только женщины, повернулся ко мне и так посмотрел, что я покраснела, потому что другие увидели и стали на меня смотреть, и у него задрожал крест в руке. Потом он не подал мне крест и стал заигрывать со мной прямо при людях, видите ли, засмотрелся на мои губы. Предлог: я их накрасила, а он это не разрешает».

Не поднимая глаз, с грубым шорохом перелистнул страницы:

«Я поняла, что уже не могу всё говорить и больше терпеть, но о. А. хотел, чтобы я продолжала, он дотронулся до моей руки, таким специальным гладящим движением, при этом дразня, приглашая к большему, и сказал: “Тебе не надо меня стыдиться”, – и ещё что-то, что он тоже грешный. Он накрыл и нагнул, нагибал ниже и держал, было немножко неприятно, но я чувствовала, как он гладит меня сквозь епитрахиль».

Авель и торопился, и тормозил, и чем дальше, тем труднее ворочал языком, проглатывая звуки, ещё больше пьянея от чтения. При этом текст не был для него нов. Лука заметил, что блокнот сам открывается на тех местах, которые, видимо, открывались слишком часто, и некоторые строки расплылись.

«Не хочу больше к нему ходить! Жалею его, ругаю себя, иду. Он просто насилует меня каждый раз! Разве может женатый мужчина с детьми, вдобавок священник, так поступать? Он говорит, что главное – любовь, любовь побеждает грех. Но разве это любовь – мучать и себя, и меня? Андрюша…»

Авель лизнул палец, открыл тетрадь ближе к концу и стал читать с напором, выкрикивая каждое третье слово:

«Вчера по дороге из трапезной он нарочно от меня отвернулся и громко заговорил со смехом с Н. Она у него теперь. Всё понятно, свеженькая, а меня выкинул. И её выкинет, как выкидывал других. Неужели он никак не насытится? Мне Патриарху писать? Как всё это терпит матушка? Она терпит, а я не буду! Когда я ей рассказала правду, она ответила: “Не понимаю вас”. Он говорит, что я всё себе придумала, и просит, чтобы я ушла из храма. Я для него игрушка: сломал и играет со следующей».

Лука слушал и вспоминал Анечку, её костистое, немного лошадиное лицо; тёмные завитки волос; кровь, розовевшую на снегу…

Беззвучно летели ввысь пузырики в пиве.

Авель захлопнул дневник и улыбнулся стиснутыми зубами:

– О. А! Твой о!

Он вскочил, оттолкнул от себя стол и лавку.

Лука вылез из-за стола.

Они смотрели друг на друга, перетаптываясь на мокром полу.

– Значит, всё-таки вы, – медленно сказал Лука, – подожгли дом.

– Я сразу знал, всё получится, – Авель согнул руку в локте, хвастливо напрягая бугор мышцы. – По-другому и не могло…

– Вы ударили маму?

– Ну и? – мигнул двумя глазами.

– Но как же вы всё спланировали?

– Плана особо не было. Решил: приеду в Москву и в храм войду, дальше как пойдёт. И пошло по маслу…

– Как же Донбасс?

– Да я там лет десять не бывал.

– А фотки?

– С интернета скачал!

– Ну и для чего я тогда вам нужен?

– Как это? – кажется, ответ был отрепетирован. – Он забрал у меня сестру, а я заберу у него сына! – Авель, нелепо махнув кулаком, шатнулся.

– Я же мог не приехать!

– Ну и не приезжал бы.

Его бредовое дружелюбие было так зловеще, что, чуя нарастающую опасность, Лука предложил:

– Если он виноват, вы с ним разберитесь. Не со мной. Я ведь ничего не…

– Как разобраться? – Авель смотрел на него с каким-то невменяемым наслаждением.

– Как хотите.

– Запе-ел… – он подошёл к аквариуму.

Лука украдкой оглянулся на дверь.

– А я и думал: порешу папку твоего. Удавлю… – Лука увидел, что рыбки заметались. – Взял Библию и говорю: «Помоги!» В трёх местах открывал. Одно толком не понял, дальше думать буду. В других всё верняк! – и он провозгласил, ладонью похлопывая по стеклу. – Всяко убо древо, еже не творит плода добра, посекают е и во огнь вметают. Во огнь, всё понятно? И ещё… Бог твой, Бог ревнитель, наказующий детей за вину отцов. Вот и действую по инструкции… – крутанулся назад.

– Думаешь, ты – Бог?

– Бог? – он посмотрел поверх Луки. Вернулся к столу и принялся пить из его кружки, весь обливаясь. – Я – бич Божий. Сейчас, сейчас…

Он надвинулся стремительно и отвесно.

– Ничё… Сча ты у мя… – обнял одной рукой, а другой простым движением зажал горло изгибом локтя. – Пёр он её?

Лука схватился за этого удава, пытаясь ослабить хватку, и замотал головой.

– А других? – сжатие. – Пёр?

Лука замычал сквозь густевшую посекундно обморочную темень. Мышца размякла… Авель отпустил его, потеряв интерес, и уставился себе под ноги.

Лука попятился, продлевая мокрый след.

Авель опомнился и пошёл на него, пригнув голову, протягивая свои крепкие руки.

– Псих! – закричал Лука. – И сестра твоя психичка! – схватил со стола последнюю бутылку пива, замахнулся, перевернув и проливая.

Авель бросился лбом вперёд, и Лука, не помня себя, шандарахнул его с отчаянной силой, вложив весь ужас в этот удар.

Бутылка льдисто взорвалась о голый череп – пеной и осколками. Авель яростно заревел.

Казалось, удар ничего не дал, но вдруг, заскользив шлёпкой, он стал нелепо хвататься руками за неверный воздух.

Лука подскочил к двери и уже дёрнул её, когда раздался грохот.

Авель лежал на спине, тихо стоная.

Лука смотрел на него недоверчиво и не мог отвернуться. На глянцевитом полу блестели мокрые пятна.

В коридоре никто не встретился, на кухне что-то шинковала толстуха в фартуке. Она напевала под бульканье котла.

– Валера послал?

– Ага, – нашёлся Лука. – Просил принести… ещё водки! – он рванул дальше и выбрался на улицу.

Было по-прежнему темно, длинные доски смутно лежали посреди чёрной земли. Он бежал по ним, и ему казалось, что стук двоится.