В вагоне было почти безлюдно. Порезы оказались пустяковыми. Продрогший от ночной сырости, он свернулся у окна, скрестив ноги и руки, и закрыл глаза.

Просидел так с полчаса, но не заснул. Людей чуть прибавилось, за окном скользили некрасивые панельки с редкими огоньками, Лука полез в телефон, вбил «Москва Матвеев Курган», и вывалилось несколько ссылок. Он понял, что ему нужен автобус, отбывавший от автовокзала, расположенного в некоем Новоясеневском тупике. Сунул в карман телефон, и тут же тот как будто завибрировал. Лука достал его, думая, что уже хватились, но никто не звонил, все, конечно, спали…

Электричка причалила. Лука поднялся и медленно пошёл. На выходе из вагона он увидел оставшегося на лавке бомжа, который накренился вперёд в забытьи и покачивался, словно они ещё едут.

Лука уже занёс ногу над перроном, но замер от внезапной мысли, вернулся и мягко, беззвучно положил мобильник на бомжовую лавку.

Так ведь делают в кино? Надо избавиться от телефона, чтобы не отследили.

Расставание с телефоном почему-то взволновало его едва ли не сильнее, чем всё остальное. Он ощутил беспомощность и страх потерявшегося ребёнка, но всё-таки, удерживаясь от того, чтобы обернуться, шагнул на платформу и рысью понёсся к турникетам.

Попав в метро, он долго постигал разноцветную схему и наконец выяснил, как достичь далёкой Новоясеневской.

Хотя до отправления автобуса хватало времени, теперь он чувствовал нетерпение, из-за которого не мог сидеть, и, встав у дверей вагона, всматривался в свистящую мглу, где нити туннеля мгновенно вплетались в зыбкое отражение его отчаянных глаз и взъерошенных волос.

Выйдя из метро под раннее солнышко, Лука не сразу понял, куда идти, и ему пришлось несколько раз спросить у прохожих, где автостанция.

В кассе на вопрос о билете до Матвеева Кургана женский неласковый голос ответил, что такого нет, автобус до Ростова-на-Дону. И тут же на раздражённые слова наложились растроганные: «Оттуда, что ли?» – Лука глянул на большую тётку, сидевшую над клетчатым баулом, и нерешительно кивнул.

Он взял билет, тётка подозвала его и начала расспрашивать, как он не боится один, его хоть встретят, надо, чтоб на границе встретили. Пока Лука гадал, что ей наврать, она уже придумала что-то про взрослых, которые его не пожалели… И это было столь правдиво, что он, сам себе соболезнуя, снова закивал.

Возле киоска Лука подкрепился кофейком из пластикового стаканчика и слойкой с ветчиной и сыром. Он покинул здание и стал бродить по окрестностям автостанции, попивая воду из бутылки.

Он рассчитывал попасть в автобус одним из первых, но всё равно оказался в середине очереди. Его место было у окна. Не зная, куда деть ноги, он поднял коленки и упёрся ими в спинку кресла перед собой. Люди болтали и жевали, с шуршанием разворачивали съестные свёртки. На висевшем под потолком экранчике мельтешили видеокадры, терявшиеся в бликах солнца. Лука зажмурился и стал погружаться в сон, казавшийся спасением от тёплого и наглого запаха беляшей.

Он окончательно проснулся, когда смеркалось, скрюченный, склонивший голову на плечо соседу. «Извините», – смутился и прилип к окну, за которым тянулись весёлые поля. Подсолнухи, отвернувшись от дороги, все как один зачарованно смотрели вверх, в одну сторону – как паства на пастыря, проповедующего с амвона, – хорошо бы не забыть и записать образ. Мимо одна за другой погромыхивали фуры. Вдали виднелся большой грузовик с двугорбой горой зерна.

Ночью Лука не спал ни минуты, прилипнув лбом к стеклянной тьме, под недружный храп пассажиров.

Приехали поутру. Ноги затекли и болели, он не сразу смог их распрямить и выбраться наружу.

Он стоял под жарящим солнцем с полным мочевым пузырём. Звуки вокруг казались обострённо-резкими, угрожающими. Прошмыгнула, о чём-то переругиваясь, стайка цыганок. Куда-то прошагал полицейский в голубой рубашке с короткими рукавами, задержав на приезжем юнце взгляд.

В туалете Лука встал над самым дальним писсуаром, пописал в чью-то мочу, и, покинув вокзал, стал обходить площадь, озираясь и обдумывая дальнейший путь, и тут же, словно почуяв, его обступили несколько стрёмных мужиков с напористым: «Куда едешь?», «Такси! Такси недорого!».

Он напряг память, на миг ужаснувшись, что забыл куда.

– Мне нужен Матвеев Курган.

– До границы две тыщи.

Он сел в запылённую машину.

– Домой?

Он подтвердил и подумал, что всё наоборот.

Выехали из города и помчали сквозь голые пространства под прерывистое бренчание магнитолы. Лука вёл бесконечным неморгающим взглядом по степным извивам, не ведая, что впереди.

Когда остановились, водитель махнул в окно:

– Туда топай! – и дал по газам.

Лука увидел крупные буквы на щите, белые на синем. Стал их считать, успокаиваясь.

МАТВЕЕВ КУРГАН

Тринадцать. Число ему не понравилось.

Он приехал слишком рано и брёл по обочине навстречу потоку людей и машин, думая, чем себя занять и что ждать надо ещё целый день.

Почти все двигались с той стороны на эту. Проехала «газель» с мешком на крыше, дальше автомобиль с холодильником, примотанным верёвками, цветные ленточки на стальной ручке, но больше всего было путников: они брели, напряжённые, горбясь под рюкзаками, волоча и толкая тележки с большой и рыхлой поклажей, поругивая детей и собак.

Они все как будто вырвались из бури. Вихрь промчался по ним и примял, и теперь у них были растрёпаны волосы, косили глаза, кривились рты. Они шли, если присмотреться, немножко наискось, с наклоном. Даже тюки на машинах кренились, норовя сползти.

Вдоль дороги стояли машины таксистов и им подобных, с которыми немедленно начиналась негромкая, но бойкая торговля. Здесь же он увидел две полицейских «Лады» с включёнными мигалками. Около гаишников величественно топтались автоматчики в тёмной форме и брониках.

Перед Лукой возник железный навес с рваной дырой посредине. Под навесом стояли будки в трещинах по тёмным стёклам и вмятинах, о природе которых он догадался. Такие же наискось, будто курсивом нанесённые, отметины попадались взгляду, куда ни посмотри.

Дальше была различима натянутая колючая проволока и сгоревшая машина, чёрно-седой остов.

Некоторые путники расположились на траве по краям дороги. Они держались кучно, как бы прижимаясь друг к другу.

Лука ступил на сухую траву. Он пошёл прогулочным шагом мимо, загребая в сторону и стараясь не рассматривать этих людей, словно каких-нибудь калек, но именно поэтому бросая на них любопытные взгляды.

Внезапно он услышал, как кто-то догоняет его звонкими голосами, и круто обернулся.

Это были священник в подряснике, женщина в платке и мальчик с девочкой.

Спортивный рефлекс поповича: оказавшись на их пути, Лука мигом сложил руки под благословение.

У священника вилась соломенная борода, лучились синие глаза, колыхался круглый животик и подрагивали щёки, как животики поменьше.

– Спаси Христос! – крестя, он расцеловал Луку, намочив ему щёки потной мочалкой бороды. – Молодец, благочестивый!

– Откуда ты? – попадья была худая.

– С Москвы, – Лука интуитивно выразился по-местному.

– Да ну? – обрадовался священник. – Я там жил когда-то. Метро какое?

Лука завис и почему-то сказал:

– «Библиотека Ленина», – адрес храма, а не дома, всё ещё ощущая влажные следы бороды на щеках.

– Кто проголодался? – спросила матушка певуче, и её сердобольный серо-голубой взгляд задержался на Луке. – Покушаешь с нами?

Лука благодарно кивнул. Дети разложили на траве мятую скатёрку.

Батюшка, назвавшийся отцом Олегом, размашисто осенив, принялся так же лихо всё солить: варёные яйца, разрезанные помидоры, сало на чёрном хлебе…

Когда он надкусывал помидор, Лука заметил у него железный зуб.

Сели на тёплую траву, и девочка, захихикав, начав с обрывка прошлой фразы, вспомнила какую-то историю с подвалом, и они немедленно подхватили смех. Отец Олег весь затрясся, смеясь пронзительно и визгливо, утирая заслезившиеся глаза:

– Как Винни… как Винни Пух, прости, Господи…

Постепенно Лука понял, что он застрял в погребе, куда пролез наполовину, и вроде бы дело было в банках с вареньем.

– А мы тебя, как репку… – выкрикнул мальчик, и все снова залились смехом, при этом у матушки вылетела сырая крошка изо рта и попала батюшке на рукав, и это их ещё больше развеселило.

– А помните козу святогорскую? – давясь юморной икотой, пискляво спросила девочка.

Странное сочетание слов вызвало новый взрыв.

Они наперебой заговорили о чём-то совсем непонятном с неизвестными именами и названиями, но Луку ничего не смущало, он даже стал слегка подсмеиваться, точно бы понимал, о чём речь, и знал эту семью давно.

– Где же он? – вдруг тихо и едко спросила матушка.

– Позвонит, как приедет, – батюшка похлопал себя по карману подрясника.

– Он сделал, что обещал?

– Говорит, в среду пойдёт к благочинному.

– А вы откуда? – вмешался Лука.

– А мы… – батюшка боролся с салом, набившим рот.

– А мы из Горловки! – с вызовом сообщил мальчик.

От неожиданности Лука тоже набил рот вязким бутербродом и теперь разжёвывал, затягивая с вопросами, понимая, что их слишком много и все они сведутся к одному.

– А у вас не храм Благовещенья? – начал он.

– А ты откуда знаешь? – матушка взглянула на него внимательно, почти сурово.

– Ты часом не шпиён? – отец Олег со смешком стряхивал с бороды крошки.

И без промедления стал рассказывать: ну конечно, Благовещенский сгорел, как свечка, нет, мой-то Николаевский собор, старинный, очень красивый, мы сами живём на окраине, всё время стреляют, вот поэтому и решились перебраться к знакомому священнику, у которого есть где пожить. Дети будут ходить в гимназию, матушка там же учить, а я, как Фигаро, на два фронта, а что поделать, везде мои чада: эти по плоти, другие – духовные…

Чем-то он напоминал отца Авеля своим южным говором, но при этом выглядел бесхитростно и даже жалобно, особенно когда мигал из-под пшеничных бровей.

Лука не выдержал:

– Вы знаете отца Авеля?

– Отец Авель, – вдумчиво повторил отец Олег. – А кто это?

– Вы правда не знаете? – Луке почудилось, что его разыгрывают. – В храм Благовещенья, – сказал он терпеливо, – бомба попала, да?

– Нет, – возразил мальчик, – снаряд.

– Но он сгорел, правильно? Его восстанавливают, ведь так?

– Тю-у, пока разговоры одни, – по-взрослому отмахнулась девочка.

– Он этим занимается, – Лука смятенно оглядел всех, желая их вразумить и ища поддержки, – отец Авель.

– Я такого не знаю, – сказал отец Олег с убеждённой улыбкой. – А мне наш клир широко известен.

По скатерти проползла лёгкая облачная тень.

– Может, он в Славянске? – предположила матушка. – Или в Лавре?

– Славянск! – загорелся Лука. – Точно, говорил про Славянск…

– Нет, первый раз слышу про такого… – батюшка недоумённо повёл рукой, сжимая огрызок огурца.

Лука разочарованно отвернулся и отразил пустыми глазами то же, что и прежде: люди теснились на траве у дороги, по которой, посверкивая, тянулась цепь машин.

Отец Авель не был миражом. Это происходило совсем недавно: «Я строил, мне поднимать», и в ковше ладони – треснутый телефон со снимками пылающего храма. Он скоро будет, в полночь. Может, священник просто не знал его? Странно.

– А ты здесь какими судьбами? – голос матушки показался Луке фальшивым настолько, что не нуждался в ответе.

Лука продолжил молча смотреть на дорогу.

– Сало! – призывно закричал мальчик.

Лука повернул голову и увидел, как он вскочил, а следом рванула, очевидно, осаленная сестра.

Хохоча, они понеслись кругами возле скатерти, будто подчиняясь её гравитации и не в силах отбежать подальше.

– А что ты здесь делаешь? – в голосе попадьи послышалась знакомая властная неприязнь.

Откуда-то изнутри отца Олега, похоже, прямиком из пуза, весело затрезвонили колокола. Он долго копался под этот благочестивый рингтон, наконец, дорывшись до мобильника, коротко выслушал и объявил:

– Нас ждут! – метнул взгляд на скачущего сына и вдруг по-медвежьи рыкнул: – Иоанн!

Мальчик резко остановился, девочка – тоже, и даже как бы поникла.

Лука поднялся, безучастно, в полубреду наблюдая за сборами.

Скатерть с остатками еды завязали крупным узлом, подхватили чемоданы на колёсиках…

Семья исчезла, Лука остался стоять среди степи.

Надо же, не успел скрыться от своих, сразу же как нарочно встретились эти. Наверное, какой-то знак. Какой? От себя не убежишь? И почему этот священник не знает отца Авеля? Какое-то наваждение, чтобы не дать состояться их встрече…

Под низкими облачками серебрились пушистые метёлки среди всяких других трав, цветов и кустарников. Лука сел на корточки, отдирая от кедов и носков лиловые репьи. Мутноватое солнце припекало.

Он медленно пошёл, тихо шурша по траве, в некоторых местах раздвигая её, высокую и призрачную.

Мимо глаз с нервным треском проблистала цветастая, почти бирюзовая стрекоза.

Он прошёл через стан отдыхающих и ждущих, когда их заберут.

Тощий паренёк с выпуклыми рёбрами под сетчатой майкой пускал в небо длинные хвосты дыма.

– А ещё есть?

Тот измерил Луку недоумённым взглядом.

– Есть ещё покурить? – Лука повторил свой вопрос неумело и потому угрожающе.

Парень небрежно протянул желтоватую пачку с надписью «БIЛЕ СОНЦЕ». Лука, пытаясь вытянуть сигарету, смял всех её соседок.

– Ты шо плющишь? Они деньги стоят.

– Хочешь, куплю?

– Купи.

Лука сунул руку в карман и достал измятую тысячерублёвку. Ему было всё равно.

Парень округлил глаза, помедлил и мгновенно совершил продажу.

– Ой, а зажигалку можно?

– На, – парень воровато усмехнулся: – Дарю.

Он не спросил о причинах щедрости, наверное, посчитав Луку психом и остерегаясь лишних слов, способных разрушить негаданную удачу.

Пройдя сквозь горемычный табор, Лука тоже посмотрел в вечеревшее небо, как прежний обладатель этой пачки с украинским названием, и попробовал закурить.

В школе он всегда отказывался и даже презирал дымильщиков, а их хватало. «Кадить бесу», – говорила мама. А сейчас, с третьей попытки, разжёг сигарету. Так, толком не понимая, что делать с этим слишком густым и обильным дымом, он тянул огонёк, как сочок через трубочку. Полоскал дымом рот и выплёвывал, не пуская в горло.

Давя сигареты, вытащил ещё одну, но сломал между пальцами, вытянул другую и, запалив, попытался справиться с дымом.

Зачесались глаза, зашумело в ушах, и всё вокруг поплыло, превращаясь в сплошной дым.

В горле зудело, но он всё равно продолжил усердно и отчаянно пыхать, словно спешил раздуть кадило – только дуя не вовне, а в себя. Он почувствовал, как меняется с каждой затяжкой, и это было плохое, но приятное ощущение.

Этих людей и машины, столбы навеса, и будки, и железные указатели – всё заволакивала неверная дымка, хотя он уже и не дымил. Может, она ему мерещилась, а может, он просто стал замечать вяло клубившуюся пыль. Эта дымка, как соус бессмыслицы, отравляла всё, и теперь ему не хватало дыхания от самого вида и шума приграничной суеты.

Он снова забрёл в заросли, сел у какого-то узкого дерева с жёсткой мелкой листвой, снял с пояса отцовский свитер, свернул его наподобие подушки, закрыл глаза и не захотел их открывать под тяжестью усталости.