В бане он лёг на жёсткую угловую лавку. Сквозь мглу угадывались пятна и узоры дощатого потолка и ожерелья луковиц на стенах.

Он лежал, сцепив пальцы на животе, обдумывая, что делать дальше. Щека хоть и не болела, но пылала, и пожар с неё перекинулся на всё лицо.

Он ждал, что со скандалом придут сюда, и прислушивался.

Чтобы не думать об отце, он стал вспоминать сегодняшний день: бег по МГУ, сволочь-филфачка, а дальше – отчитка, вой и слюна бесноватых, пожар… Может быть, из-за того, что впечатлений было слишком много, увиденное в храме не произвело того эффекта, которого, наверное, хотел отец. Да, больных в церкви полно… Монах прав.

Но главным среди всех впечатлений Луки было всё-таки то, которое могло изменить его будущее.

Суббота, полночь, Матвеев курган. Загадочно и завлекательно, как что-то из Гоголя.

Он достал телефон. Интернет, как ни странно, ловился отлично, и сразу ответом на запрос выпала новость: Ночью из-за стрельбы прекратил работу таможенный пост «Матвеев Курган». Он читал про боевые столкновения, взрывы и таможенников, покинувших пункт пропуска, но не очень понимал, что читает, мысли его были не там. На свет прилетел мотылёк, ткнулся в экран, Лука положил телефон на пол и снова вытянулся в темноте.

Вечность спустя зашаркали шаги, загремела дверь, это был брат. Он ничего не сказал, покряхтел, раздеваясь, и стал ворочаться на примыкавшей скамье. Потом засопел с тревожным присвистом, который неожиданно отозвался в Луке состраданием. Бедный, он ещё не понял, кем окружён, и самое ужасное: может быть, никогда не поймёт.

Наверняка завтра папа захочет мириться, постарается подчинить своей правоте, а Лука, конечно, дрогнет, не завтра, так ещё через день.

Папа поднимал на него руку считаные разы, несколько раз отвешивал ему и брату лёгкие, но обидные подзатыльники, мог замахнуться, прикрикнуть, припугнуть.

Левая щека по-прежнему ныла, он вслушивался в эту боль, не давал ей угаснуть, растравлял и, кажется, начал ощущать, как воскресла боль правой щеки, та стародавняя, детская… Сейчас он был почти уверен, что тогда, в прошлый раз, папа ударил по правой. Всё как в том месте в Евангелии, которое Лука никогда не мог понять.

Он чувствовал себя героем библейских сюжетов, евангельских притч, житий и апокрифов. И всё отмерял потрясениями, которые были сродни чудесам и просились в книгу.

По лицу он получал всего два раза, и оба, получается, из-за пожара. Разве здесь не было какого-то подлого чуда?

Это случилось, когда у отца Андрея вышла публикация в модном православном журнале «Фома». Луке тогда было девять.

Написать очерк о предке-мученике папе предложил прихожанин, работавший в этом издании. Текст получился на два разворота с иллюстрациями, цитатами из писем и личного дела Антония Артоболевского.

Портреты священников, деда и внука, вынесли на обложку, статью читали и обсуждали прихожане, её расшаривали в соцсетях.

Ближний круг, и мама, и главные помощницы, возвращались к напечатанному даже спустя несколько недель, конечно, комплиментарно и как бы невзначай, припоминая то какую-нибудь деталь, то чей-нибудь отзыв, от чего отец мило морщился, как от тёплого бриза, а Лука ощущал тончайшую щекотку ревности.

– Представляете, батюшка, Вика, оказывается, не знала, что ваш дедушка был келейником владыки Фаддея.

Это сказала тогдашняя помощница Зина, невзлюбившая симпатичную девушку из хора и всё время на неё стучавшая. Зина ещё выживет её из прихода, впрочем, незадолго до того как сама расстанется с отцом Андреем.

– Вика?.. Что с неё возьмёшь… – отец отреагировал иронично, тоном воспитателя, – голова садовая…

– А я тоже не знаю! – встрял Лука.

– Как? Ты ещё не читал статью своего отца? Стыдно!

Зина бросила на него ничтожащий взгляд.

Папа то ли поддержал её, то ли промолчал – стёрлось в памяти, – и они ушли пить чай на кухню, где мама кормила маленького Тимошу ужином, а Лука сиротливо проследовал в комнату, желая как-то выпустить обиду из себя.

Он стоял у вечернего окна, заваленного бумагами, газетами, журналами, здесь была целая стопка того самого «Фомы», и потерянно тряс коробком, достал спичку, почиркал, прикидывая, что бы поджечь, и поднёс огонёк к пушистому рулончику ваты, клочками которой мама затыкала щели.

Вата вспыхнула вся разом, ослепительно, Лука испугался, а резвый и необычно яркий, живой огонь вмиг охватил подоконник: ловко взялся за журналы, пугающе продолжая сиять вокруг чёрного ядра испепелённой ваты, как если бы это была библейская неопалимая купина.

Лука, обжигая руки, сбросил всё на пол вместе с этой купиной и, обжигая ногу, отпихнул подальше от штор. Он пробовал затоптать огонь, вгрызавшийся в паркет, и, безуспешно попрыгав, открыл сундук с игрушками, схватил пластмассовую лейку, чтобы в ванной наполнить её водой. Когда Лука выскочил в коридор, он столкнулся с отцом и Зиной, которые шли с кухни.

Лука заслонил собой дверь.

– Чем пахнет? – отец потянул носом.

– Не знаю, – пролепетал Лука.

– Горит, – сообразила Зина.

Лука, не помня себя, стал бороться с отцом, пытаясь не пустить.

Они ворвались в детскую и закричали, с кухни прибежала мама, Зина распахнула шкаф, где висела одежда, и прямо с вешалками стала швырять платья и кофточки в костёр, и тот почти сразу погас.

Отец ринулся на Луку, забившегося в угол, и дрожащей рукой смазал его по щеке.

Лука не заплакал и не почувствовал боли, потрясённый всем происходящим, а папа вдруг обмяк:

– Ой, смотрите…

Лука и этого не замечал: у него обгорели домашние кальсоны, и сквозь лоскуты багровели ожоги.

И вот он уже лежал в темноте в проветренной комнате, где всё ещё пахло палёным, с марлевыми компрессами на ноющих ногах, и слышал, как в прихожей родители провожали Зину.

– Спасибо! Вы наша спасительница! – и мама как бы шутливо добавила: – Кашемировый свитер пропал, но это ерунда.

– Матушка, ещё минута, другая, и мы бы все погибли! – повысила голос Зина, отсекая любые сомнения.

Лука лежал, жалея, что всё-таки не добрался до ванной с розовой лейкой, он не сомневался, что сам бы победил пожар.

Родители уложили Тимошу в соседней комнате и пришли к Луке.

Мама склонилась над ним, всматриваясь сквозь темноту, и потрогала лоб.

– Тише, не буди его… – папин шёпот.

Лука слабо застонал.

– Что с тобой? – встревожилась мама. – Хочешь водички?

– Больно, – истолковал папа сыновий стон. – Держись, дружок, Бог милостив, скоро всё пройдёт…

Благословляющая длань мягко легла Луке на голову.

Он слышал, как папа с кухни звонил знакомому профессору («Извините за поздний звонок») и, неловко объясняя, что случилось («Наш Лука… учудил…»), советовался по поводу ожога, отдавал трубку маме, и они договаривались, что врач приедет завтра.

Лука смотрел на полоску света под дверью и обещал: «Завтра же прочитаю папину статью».

В последующие дни мама смазывала ожоги пахнущей дёгтем мазью. У Луки на икре вздулся волдырь с янтарной жидкостью, который он из любопытства трогал и взбалтывал пальцем: лопнув, тот оставил на коже сначала малиновое, затем белёсое географическое пятно, рифмовавшееся с чёрным пятном на паркете.

Лука потрогал карман, нащупывая паспорт, который взял с утра на экзамен. Спустил ноги с лавки и влез в кеды.

Когда он пересекал двор, коттедж темнел большими окнами, только на втором этаже мигали голубые блики телевизора, очевидно, у бабушки.

Калитка открылась простым движением рычажка. Лука полуприкрыл её, на случай, если захочет вернуться, шагнул во тьму и услышал щелчок. Закрылась. И сразу же под набегом ветра противно заскрипели сосны на кромке леса. Среди ночного звёздного неба эти косые огромные деревья, торчавшие там и тут, казались зловещими и экзотичными. «Намибия», – почему-то подумал он.

Дорогу скудно подсвечивали редкие фонари, то и дело единогласно гаснувшие.

Лука мог бы найти свой дом с закрытыми глазами – по запаху.

Обгорелая крыша странно чернела среди темени, чем-то напоминая нахохлившуюся птицу, которая сейчас зажжёт пронзительные глаза и взлетит с криком.

Сам себя удивляя, как всё получается ловко и быстро, он вскарабкался по липе, росшей над канавой, подтянулся на гибкой ветке, закинул ногу на жестяной забор, ухватился за его край и перекинулся в сад.

Ему почудилось, что в доме кто-то есть: смутные звуки донеслись из чёрной дыры чердака.

Лука приближался, ловя на себе чей-то взгляд.

«Мигранты! – догадался он. – Забрались и меня задушат», – и на миг замер, весь превращаясь в напряжённый слух.

Поднялся на крыльцо, повернул ручку двери – заперта.

Обогнув дом, заглянул в окно бабушкиной комнаты за расколотым стеклом и увидел очертания мебели и даже бледный лист акварели на стене. На подоконнике стояли маленький кактус и пузырьки с лекарствами. Лука всматривался, словно подглядывая за подводным царством, и погружался в мучительную нежность.

С крыши, разбившись о его темя, упала холодная капля.

Не надо жалеть бабушку, она не лучше их…

Что делать – он уже решил. Правда, делал это впервые и доверяя собственной фантазии.

К стене была прислонена лопата. Он схватил её и принялся сшибать стеклянные сосульки.

Поднял шпингалет, толкнул раму, опёрся в отлив коленом и занырнул в дом.

Спрыгнув на пол, Лука включил фонарик мобильника и обнаружил, что рука в крови: неизвестно как успел порезаться. Луч упёрся во флакончик одеколона. Лука ливанул его на рану и, морщась, вытерся об одеяло.

Луч сверкнул по мятой постели и этажерке, остановился на комоде. Лука вытянул нижний ящик – бабушка часто показывала, куда откладывает от пенсии.

Он вытащил из-под трусов, носков и платков пакетик, завязанный белой верёвочкой на множество узелков. Рванул целлофан, высвобождая стянутые резинкой купюры, и втиснул их в карман.

Над головой тягуче скрипнуло. Лука оцепенел.

Ему показалось: дом содрогнулся и охнул, чтобы вот-вот обрушиться и раздавить, похоронить под своей массой.

Надо было вылезать, но он зачем-то медлил, прислушиваясь и принюхиваясь. Открыл дверь, вышел в коридор, чувствуя усилившуюся вонь, слепо пошёл навстречу этой вони в другую комнату. Гарь и тьма превращали знакомые очертания в негатив, делали существование привычных вещей призрачным. На стуле покоился папин свитер, тёмный во тьме, старый, малиновый, толстой вязки, который Лука помнил столько, сколько себя. Он взял свитер – на улице было зябко. Набросил на плечи и завязал рукава на груди.

Острый огонёк телефона отразился в стекле иконостаса, вдвинутого в угол, – так ярко, что казалось, кто-то светит навстречу.

Из кадок, заслоняя самый большой образ – Спасителя, тянулись пальмообразные растения, чьи длинные острые тени закачались, заскользили по стеклу, обнимая иконостас, как клешни чудища.

Какая-то больная мысль подтолкнула Луку поближе к киоту. Он никогда толком не разглядывал его – дачный, более скромный, чем тот, что в квартире. Лука обвёл огоньком линию нимба у основной иконы – Христос Пантократор скрещивал пальцы в благословении и странно мерцал пристальным карим оком. За стеклом вокруг этой иконы на полках теснились другие небольшие иконы и иконки: Богородица, Серафим Саровский, чьи-то неузнаваемые лики – бородатые мужские и женские в белых платках – и краснело деревянное пасхальное яйцо. Лука повёл фонариком вверх-вниз: тень от подвешенной на цепочках незажжённой лампады, как большой паук на паутине, задвигалась, поднимаясь и опускаясь. Он несколько раз переместил свет, забавляясь этими движениями паука.

Лука посветил ниже на выступ иконостаса, золотыми буквами загорелись корешки Евангелия и Требника, поверх которых лежало распятие, здесь же были выставлены пузырьки с маслом и ладаном и стояла ещё одна красивая лампада в виде чаши.

Он почувствовал нестерпимое желание и подождал, собираясь с духом. Спрятал телефон в задний карман джинсов, благоговея и страшась застеклённой тьмы, похожей на чёрный омут. Эта чернота затягивала… Отступать было поздно, уже слишком многое сделал.

Он размахнулся и наугад смёл всё с выступа. Грохот падающих предметов слился с болью в руке. Он выматерился, достал телефон левой рукой и осветил правую: сияла неестественно яркая, электрическая кровь. Он быстро всосал её капли и провёл по порезам языком.

«Ты не привит от столбняка!» – родовым проклятьем зазвучали в голове женские голоса.

Он слышал это с самого детства. Это сопровождало каждое падение и каждую ссадину. Поначалу он не понимал смысла слов, понимая лишь, что с ним что-то не то. Он рано узнал о горе царской семьи, переживаемом в их семье как собственное, – наследник Алексий болел гемофилией, кровь не останавливалась, и ему нельзя было ушибаться. В первые годы детства Луке казалось, что он и есть тот царевич, а мамин крик – крик царицы. Позже стало ясно: мама, как и многие другие, – просто противница прививок.

«Не привит», – звучало в Луке, пока он освещал и разглядывал руку, из которой продолжало сочиться.

Он дотронулся до стекла и с силой прижался ребром ладони, оставляя красную отметину и словно запечатывая рану.

«Что делаешь – делай скорее», – мелькнули в памяти другие слова. Христов совет Иуде.

В дверце киота торчал маленький ключик. Лука подсветил его и, побеждая боль, легко повернул.

Открыл дверцу со скрипом. Распахнул пошире. Папины иконы…

Телефон мешал, он снова его спрятал и, нагнувшись, взял двумя руками самую большую икону, обернулся и кинул на пол. Дальше пошло легче…

– Вот тебе! И вот!.. – говорил Лука громко, вытаскивая икону за иконой и кидая из тьмы во тьму, куда-то вправо.

Он сложил несколько бумажных иконок и швырнул, как карты, веером. С гулким стуком упало и покатилось яйцо.

В какой-то момент он испытал ужас, точно всё это нереально, происходит в кошмаре. Посветил по полу, по святому хламу, по иконам – почти все лежали перевёрнутые. Он совершил немыслимое, невозможное, самое страшное. Луч запрыгал, затряслись руки, захотелось сейчас же начать всё исправлять – поднимать их, ставить обратно.

Лука сделал глубокий вдох: как же воняет… Как бы не надышаться…

Можно было, миновав кухню и веранду, открыть дверь на крыльцо, но он остерёгся ходить далее этим смердящим пространством, а потому спешно, чертя огоньком по стенам, вернулся в комнату бабушки, потянулся к одеколону, передумал, облизал рану, залез на подоконник, выпростался наружу и спрыгнул на землю.

Под кедами хрястнули осколки.

Он перебежал двор и, несколько раз соскользнув, всё же взобрался на яблоню, нащупал подошвами край забора и сполз по нему.

Улица была пустынна. Огромное небо пересекали косые сосны.

– Эй! – от сосен отделилась высокая фигура.

Лука узнал Сан Саныча, мужика, жившего на той же улице.

– Ты, что ль? – сосед разочарованно разглядывал его. – А я слышу, кто-то.

– Да меня мои послали. Надо было взять… – Лука оборвал фразу. – Ну ладно, я пойду.

Сосед протянул широкую руку, Лука только помахал своей:

– Порезался.

Он пошёл по улице, чувствуя спиной подозрительный взгляд.

Он приближался к коттеджу, где спали враги. А если проснутся? Если уже проснулись?

Он медленно прошёл коттедж, умоляя фонари не загораться. А может, перелезть забор, юркнуть в баню, свернуться на лавке, прикинуться, что ничего не знает… Нет, так уже не получится. И всё же ему самому не верилось в то, что он только что сделал. А может, подумал Лука, я не был готов к отчитке и от кого-нибудь подхватил беса? Может, бесовство заразно?

Его окутывала густая, напитанная хвоей тьма.

…Он был тогда совсем маленький и услышал разговор взрослых: к папе должны прийти люди, муж и жена, которые ещё не верят, но хотят послушать священника. И вот они пришли и, когда Лука заглянул любопытно в папину комнату, скромно сидели рядышком на диване и ждали. Ему показалось в их смущении что-то, что требовало ободрения. А может, он понадеялся на них, как на тех, кто мог вызволить его из того, что он уже смутно ощущал как плен. Зачем-то ему захотелось поддержать их в неверии. Он сходил к себе за небольшим, но настоящим молотком, показал его – чёрная острая головка, деревянная гладкая рукоятка, – дождался их улыбок, запрыгнул на диван между ними, прицелился и метко вдарил по красному деревянному яйцу, висевшему на стене на красной ленточке. Спрыгнул, наслаждаясь тем, как изумлённо они смотрят, и, ни слова не сказав, исчез в своей комнате.

Конечно, его заложили.

Папа распахнул дверь и спросил у него, игравшего на полу машинкой, правда ли, что он ударил святыню. Когда мама укладывала Луку спать, папа снова вошёл и стал стыдить и винить, и мама присоединилась. Днём с Лукой во дворе гуляла Зина, он был припугнуто-послушный, а потом появился папа и всё рассказал, и она обидно и настойчиво, выковыривая его душу из хрупкого панциря, стала говорить: «А я-то думаю, чего он сегодня тихий такой», и требовать ответа, почему он всё это время молчал, не сознался во вчерашнем, и главное, почему, почему он это сделал. Луке нечего было ответить, он даже придумал, что не знал, что яйцо – это икона. Всё списали на козни беса…

Господи, а не то ли самое яйцо он теперь бросил?..

Лука вышел на станцию и, найдя самое тёмное место, затаился на скамье – первая электричка отходила в половине пятого.