Те, кто был ближе к дверям, высыпали на воздух.

Несколько мгновений все молча вглядывались в дома за полем. Лука даже подумал, что просто топят баню, однако дым темнел и рос, тучей мутно заволакивая сияющее небо.

– Пап, а это не мы? – тревожно спросил Тимоша.

– Что? – мертвея взглядом, отец выдохнул: – Не дай Бог.

– Смотрите, огонь! – с восторгом закричал мальчик, поднимая мяч над головой.

– Где, где? – завертелся его товарищ.

– Был! А! Вон! Вон! Видел? – мяч застучал по каменным ступеням.

Среди густеющего дыма между небом и крышами ловко скользнуло рыжеватое пламя.

Отец Андрей шевелил губами, пересчитывая крыши от края поля, и вдруг побледнел:

– Похоже, это всё-таки мы!

Люди обступили его, и он нелепо, как слепой, замахал руками над папертью: «Туда…», «Прямо…», «За полем сразу…», «Звоните пожарным!», потом сгрёб сыновей:

– А ну бегом! – и побежал первым.

Лука и Тимоша понеслись за ним, следом – пара гастарбайтеров, которые неизвестно что делали среди молившихся, и те самые мальчишки…

Собака рвалась с цепи, провожая их перезвоном и лаем.

Они бежали по выцветшей тропе и мимо неё, по ромашкам, одуванчикам и клеверу. Отец Андрей притормозил, достал из кармана штанов телефон: «Не ловит!» – и побежал ещё быстрее. У Луки на поле тоже не ловило.

Тимоша, не сбавляя скорость, повернулся к гастарбайтерам, которые плечо к плечу поспешали в своих спортивных костюмах:

– А вы что, тоже одержимые?

– Да, да… – засмеялся тот, что моложе, и закивал: – Держимы!..

– Не, мы просто церкви помогаем… – у второго было получше с русским. – Кто кричит, кто вырывается, таких мы…

– Держимы! – перебил его напарник.

Посреди поля беззаботно визжали уже отставшие футболисты.

Сомнения исчезли, когда с невысокого пригорка стал ясно виден родной дом с гудящей шапкой дымного огня.

Отец Андрей споткнулся, роняя очки.

Тимоша поднял их из травы и протянул, но батюшка, не замечая, побежал дальше.

На улице возле железного забора застыло несколько соседских фигур.

– Чего смотрите? – крикнул отец Андрей.

– Пожарных ждём, – охотно отозвалась немолодая женщина. – У вас есть там кто?

– Да вроде не слышно никого, – прохрипел седой мужик.

– Вот-вот на нас перекинется… – скандально вмешалась другая соседка. – Доигрались!

Навалившись на калитку, батюшка стукнул в неё кулаком, пытаясь открыть.

Прохлопав себя по карманам, нашёл ключ, но не попал в скважину – «Папа, очки!» – сцапал их у Тимоши и наконец трясущейся рукой сделал нужные скрежещущие обороты.

По косым плитам, через косматый сад он бросился к гибнущему дому.

Пожар с треском рвался из пустого чердачного оконца и, широко взвиваясь, вылизывал конёк крыши.

Зловеще-розовые призрачные блики метались поверх зарослей крапивы и сныти, туда же отлетали искры и целые куски огня.

– Таня! – сквозь пальбу шифера страшно закричал отец Андрей. – Наталья Фёдоровна!

– Мама! – подхватил Тимоша, плача. – Бабушка!

Лука узнал мать по цветастому платью.

Она лежала под жасминовым кустом: вместо подушки темнел скомканный подрясник.

Отец Авель, сидевший на корточках, оскалился из опалённой бороды.

– Господи! – отец Андрей въехал коленями в траву и наклонился к жене. – Что с ней?

– Жива, – отец Авель таращился розовыми глазами в красных ободках. – Успел…

– А где Наталья Фёдоровна?

– Других не видел!

Он был в некогда белой майке, перекопчённой в грязно-чёрную, а вместо чёрных бровей имел несколько белёсых нитей.

– Там мои святыни! – отец Андрей рванулся к дому.

– Туда нельзя! – отец Авель, шатаясь, встал и поднял руку. – Там пожар сильнее всего!..

– Ну конечно… – отец Андрей хлопнул себя по лбу, как бы что-то вспомнив. – Свечка…

Потоки дыма понеслись гуще и быстрее, закручиваясь, будто эта тёмная воронка вот-вот засосёт весь дом. Внутри клубящейся тучи засверкал обвисший электропровод.

– Надо отнести её от дома! Поднимайте! Осторожно!

Гастарбайтеры, повинуясь отцу Андрею, потащили тело, ухватив за подмышки и ноги. Он, семеня рядом и придерживая голову, скомандовал Луке:

– Звони в скорую!

Пока Лука набирал 103, Тимоша, как мог, крутил колодезную ручку, вытягивая и расплёскивая воду.

Минуя садовые качели, отец Авель прихватил маленькую узкую подушку и подоткнул матушке под затылок.

Её положили у забора, около яблони.

Лука вызывал скорую впервые.

– Женщине… моей маме, – исправился он, – стало плохо. Как? На пожаре. Нет, не сгорела. Я не знаю, она… – выговорил смутно, – без сознания. – Диспетчер не расслышала, пришлось повторить чётко: – Без сознания. Адрес?

– Лесная, дом восемь! – подсказал Тимоша.

Диспетчер сказала ждать.

– Я как почуял… Молюсь, а сам чую: что-то не то! – отец Авель пришамкивал, так, точно бы пожар опалил ему не только бороду, но и язык. – Вышел из церкви, вижу: дым поднимается, дай, думаю, схожу, может, помочь кому.

– Почему ты мне ничего не сказал? – укорил отец Андрей.

Отец Авель зачерпнул из ведра горстями и умылся:

– Да я ж не сразу понял, что это твой дом. Пришлось забор перелезать. Зашёл… В дыму всё… Вижу: она лежит. Ну и вынес.

– Спаси Христос, – отец Андрей поклонился резким, трагичным поклоном.

И тут же в поднебесье разошлось ярое драконье шипение.

Багровые языки взметнулись над всей крышей, что-то ухнуло, обрываясь, внутри дома.

Обломился и пролетел кусок балки и зачадил из малинника.

На участок походкой лунатика, не отрывая прозрачных глаз от высокого костра, вошёл мальчик, с мячом под боком.

За ним показалась взлохмаченная Наталья Фёдоровна.

Тимоша, по новой заплакав, подбежал и прижался к ней:

– Бабушка! Ты жива!

– Ой, ой, Танечка моя, – она сразу увидела дочь, как бы и не замечая пожар, слёзы покатились сквозь её частое смаргивание. – Я у соседки была, и вдруг такой дым…

Тимоша взял с качелей стакан, в котором мама разводила акварель, по счастью, чистый, всё-таки промыл его, наполнил и дал напиться бабушке. Следующим попил папа.

С улицы донеслось завывание сирены, и минуту спустя во дворе уже суетились пожарные в мешковатых костюмах и касках.

По-хозяйски протянули брезентовый рукав.

– Ствол, Вань, дай!

Серебристая струя ударила в самое пекло, под крышу, откуда в ответ полыхнуло ярко и обильно. Пожарный пританцовывал вокруг дома. Струя танцевала вместе с ним, то заглушая огненные языки, то скользя по стенам, так что порой казалось: это мойщик дома.

Клубами повалил серо-седой дым.

Лука ошалело перебрасывал глаза – от дымного дома к бабушке, которая, встав на колени, влажным платочком утирала мамино лицо.

Во дворе, ставшем проходным, стояли незваные соседи.

– Не топчите нам цветы, – раздался злой Надин голосок.

Она приблизилась к отцу Андрею, чуть румянясь, но оставаясь невозмутимой, возможно, из-за вечной внутренней мерзлоты.

– Я давно говорю: проводку пора менять, – начала она решительно.

Луке было неприятно увидеть её острые пальчики, деловито щупающие мамину шею ниже подбородка.

– Это я виноват, – еле слышно сказал отец Андрей.

– Нужен нашатырь, – определила Надя.

Луке было хорошо знакомо это слово.

Лет пять назад после долгой литургии натощак под конец душного молебна, чувствуя себя всё хуже, но пытаясь крепиться, он, в сгустившейся тьме, успел приложиться к иконе на аналое, вернее, ткнулся в неё лбом, сделал шаг в сторону, различая контуры одной старой прихожанки, и потерял сознание. Его вынесли в свежесть притвора, уложили на лавку и сунули под нос пузырёк с резким воскрешающим запахом. Этот пузырёк всегда хранился у сторожихи. Вся храмовая детвора прошла через обмороки… Тимоше тоже несколько раз случалось дурно. «Растущий организм», – миролюбиво поясняла мама.

– Где скорая? – отец Андрей смерил Луку требовательным взглядом.

– Я не знаю. Сказали, едут.

Матушка зашевелилась, тихо повела ногой, чуть сгибая в колене.

Нога была без туфли, с прорванным на большом пальце чулком.

Отец Авель беспокойно сощурился на это движение.

Словно под гипнозом его прищура матушка вновь замерла.

– Нашатырь! – одобрил он. – Глицин ещё хорош. Аптека у вас тут рядом? Или магазин. Сладкого ей дать! Можно сочку. Смотаюсь?

– Надо на машине, – сказала Надя.

– Надо, значит поскакали!

– Конечно, – растерянно кивнул отец Андрей.

Этого было достаточно, чтобы Надя, безмолвно повинуясь, направилась за калитку.

Отец Авель поднял из зарослей скрученный подрясник, поманил Луку пальцем и, когда тот подошёл, произнёс почти беззвучно, как бы в элегической тоске:

– Суббота, полночь, Матвеев курган…

Их взгляды встретились, и монах, не меняя выражения лица, подмигнул.

Лука ощутил страх, и восторг, и что-то непоправимое, повторяя про себя загадочный пароль.

Монах обнял папу.

Лука заметил, что папа весь дёрнулся и стал неловко переставлять ногами, а у монаха вздувается мышца, точно он ведёт его силой. Отец Авель был ниже батюшки, но у него получалось.

Они отошли к калитке, и до Луки донеслось папино:

– Что-что?

Отец Авель уже не обнимал, он тряс пальцем, втолковывая нечто шепелявое. При этом другой рукой не забывал прижимать к себе подрясник.

– Ты в своём уме?! – сказал папа громко.

Лука увидел, что лицо отца Авеля исказилось каким-то животным страданием, он продолжал что- то выговаривать и после очередной фразы ткнул в папу пальцем, почти коснувшись груди.

Тот отшатнулся.

Монах засунул руку в чёрный шар подрясника и вытащил синий блокнот, который поднял над собой.

– Ты что, дыма наглотался? – в голосе отца Андрея гулкнул гнев.

Если что, он умел за себя постоять.

Отец Авель развернулся и, выходя, с размаху ударил калиткой.

Папа вернулся, бородка его тонко тряслась:

– Искушение…

– Что такое? – спросил Тимоша.

– А? – он как будто не услышал, и тут опять заворочалась мама.

Она плыла на спине среди травы, слегка двигая руками и ногами, затрепетала веками и приоткрыла глаза. И сразу закрыла. Открыла опять и сосредоточенно стала подниматься на локте.

Лука и Тимоша, не сговариваясь, подскочили с двух сторон и помогли ей.

Прислонившись к яблоне, она полулёжа, со светлой полуулыбкой, утешала всех слабым голосом:

– Ничего страшного, мне уже лучше…

Тимоша поднёс маме стакан, полный холодной воды. Она опорожнила его жадно, в три глотка.

Огня больше не было, пожарные с лязгом складывали лестницу и скатывали шланг.

– Слава Богу, ваш монах спас тебя, – Наталья Фёдоровна комкала чумазый платочек.

Мама напрягла влажный лоб, сквозь который пыталась вылупиться какая-то мысль.

– Погоди… В ушах шумит. – Она замолчала, прислушиваясь к чему-то, и схватилась рукой за голову: – Ой, у меня шишка… Андрюш, вот здесь вот, потрогай!

Отец Андрей пугливо, кончиком пальца коснулся её затылка.

Она качнула головой и мгновенно скривилась:

– Кружится всё… – закрыла глаза, и, откинувшись, замерла, так что Луке показалось, что она вновь потеряла сознание.

Чича, возникшая неизвестно откуда, ласково боднула её в бок.

– О, лекарь мой, – обрадовалась она и уронила руку в пёструю шерсть.

– Деточка, – нависла Наталья Фёдоровна, – ты отдыхай пока, много не разговаривай.

– Кто тут пострадавший? – спросил от калитки басом человек в синем, с оранжевым чемоданчиком.

За ним маячила девушка в такой же синей форме.

Пока они осматривали маму, Лука подошёл к дому.

Здесь расплылись лужи, в которые текло и капало со стены, стёкла на первом этаже лопнули и скалились опасными осколками, а из чёрного квадрата под чёрной крышей вился прозрачный дымок и доносился тонкий свист.

От всего дома горько тянуло смрадом.

Он обалдело смотрел на этот дом, как бы впервые видимый и чужой, и выше – в ясное небо, растворившее всю гарь без следа.

Потянулся в карман за телефоном, чтобы сфоткать или позвонить, и оборвал себя, как сегодня утром в универе: «А кому?..»

– Нет, никуда я не поеду! – отмахивалась мама, болезненно повеселевшая. – Не дай Бог в больницу. Да мне уже и лучше.

– Пишите расписку, – врач деловито укладывал в чемоданчик блестящие приборы.

– Тань, может, всё-таки съездишь, ну хоть ненадолго, – зашептала Наталья Фёдоровна.

– Мам, я сама решу, как лучше!

– КТ нужно точно, – строго заметила девушка-фельдшер.

– Вот моя котэ! – матушка прижала к себе Чичу.

Когда врачи уходили, с ними на тропинке столкнулась Надя с сумкой, оттягивавшей узкую руку.

– Почему так долго? – вскинул брови отец Андрей.

– Батюшка, я его ждала… Понимаете, мы зашли в магазин: он в аптеку, я за продуктами… – Надя обидчиво раскладывала возле матушки какие-то таблетки, склянки, упаковку ананасового сока. – Потом в машине сидела, а он не идёт, пошла в аптеку, его там нет. Пришлось самой всё купить. Не знаю, куда он пропал, я ему звонила, у него телефон выключен.

Папа махнул рукой:

– Это к лучшему, а то он такое… Так, Наталья Фёдоровна! – окликнул он тёщу, которая, вся возбуждённо подрагивая, направилась к крыльцу. – Туда никто не заходит! Пожарные ясно же сказали: может рухнуть.

– А документы? – заволновалась она. – И деньги там… – остановилась. – Я ж на храм дать хотела.

– Завтра МЧС приедет, и разберёмся. Главное, все живы, Господа искушать не будем.

– А вдруг кто… – она, не договорив, покосилась на стоявших поодаль гастарбайтеров.

– Бог милостив, – отец Андрей уверенным росчерком осенил дом.

Он запер веранду и калитку, и они побрели в кирпичный коттедж неподалёку следом за его хозяйкой Лидией Кузьминичной, подругой Натальи Фёдоровны.

– Скоро Малахов начнётся, – доверительно прозудела подруга, наклоняясь к бабушке.

– Какой Малахов! – возмутился Тимоша. – Мы благодарственный молебен служить будем!

Он торжественно тащил Чичу, как трофей. Кошка мяукала и вырывалась.

Матушку пошатывало, она осторожно передвигала ноги и натужно улыбалась батюшке, который придерживал её под руку.

У Лидии Кузьминичны думали провести ночь, а завтра понять, что делать.

В коттедже было просторно и прибрано.

Хозяйка накормила всех ужином, от которого отказалась только матушка, тем не менее выпившая крепкого чая и даже закусившая яблочным пирогом. Поверх шишки ей приладили примочку из настойки календулы, обмотав вокруг головы бинт.

Надя поехала в Москву, чтобы с утра пораньше доставить семейного гомеопата.

Бабушка и хозяйка расположились наверху, откуда загремела канонада телешоу.

Луку и Тимошу определили в баню, но пока они проводили время за столом в гостиной, с диким аппетитом поедая бутерброды с паштетом. Здесь же на застеленном диване грустно возлегли родители.

– Как же я мог… – сам с собой заговорил отец Андрей. – Как я мог её забыть, – и он начал прерывисто перебирать события, словно бы тоже оглушённый. – Я молился… один… О тебе, между прочим, Лука. Читал кафизму о твоём здравии и спасении, чтобы Господь всё управил. Потом Тимоша крикнул, что ты и отец Авель приехали, и я поспешил вниз. Думал, ещё вернусь и дочитаю. Книга-то точно осталась открытой, а вот свеча… Не знаю, что я сделал со свечой. Задул её или нет.

– Андрюш, скажи Богу спасибо, что все мы живы, – матушка погладила его по руке. – Это всё случилось из-за твоих переживаний.

Она бросила на Луку взгляд, показавшийся ему несправедливо укоризненным, и попросила Тимошу почитать вслух книжку, которую заметила на полке среди множества цветастых томиков детективов. Это была любимая ею с детства «Легенда о Рождественской розе» Сельмы Лагерлёф.

– Прекрасная христианская писательница, – похвалил папа.

– Первая женщина лауреат Нобелевской премии по литературе, – Лука не удержался выказать знания. – А ещё она была… – всё же он не решился назвать ту деталь её жизни, о которой вычитал в Википедии.

– Ладно, – прервал его Тимоша, явно желая порадовать маму, и старательно принялся за шведскую сказку: – Высоко в горах в Геингенском лесу в пещере жил разбойник…

Почему-то во время чтения его голосок всегда становился более писклявым.

– Он давно уже скрывался от властей и не решался покидать чащу, где устраивал засады на путников, осмелившихся проезжать по горной дороге…

Лука посматривал в окно с длинными стволами сосен, которые коварно обволакивал синий сумрак.

– Когда жена разбойника переступала порог крестьянской избы, никто не смел отказать ей в подаянии: того и жди, заявится ночью да подожжёт дом.

Эти слова прозвучали, как нарочно, так что Лука даже заглянул в книгу: не присочинил ли брат.

– Ой, – вдруг сказала мама.

– Что? – батюшка повернулся к ней с тревогой. – Болит?

– Мне кажется… Мне кажется, это он меня ударил.

– Разбойник? – спросил Тимоша.

– Авель…

– Что-о?.. – протянулось общее.

– Что ты говоришь? – Лука с испугом подумал, что мама помрачилась умом. – Он же тебя вынес из пожара.

– Нет, я не в доме была. В саду была… у куста… – она медленно подбирала слова.

– Ты бы слышала, что он мне нёс, – сказал отец Андрей порывисто.

Тимоша прикрыл книгу:

– Ты что-то видела? Тень, кулак, молоток? – важно перечислил он.

– Я помню удар.

– Может, что-то упало на тебя, – предположил Лука.

– У меня просто чувство такое, что это он, – она замолчала.

– Танечка, Боже… – отец засопел и робко приложился к её шее. – Я… я не хочу в это верить. Но я понимаю, о чём ты. Теперь и я думаю, что всё-таки задул свечу.

– То есть, по-вашему, он ещё и поджёг? – возмущённо спросил Лука.

И не удивился: папа всегда был внушаем.

– Надо позвонить в полицию, – мамин голос выбрался на твёрдую дорогу. – Пусть найдут и разберутся, кто он такой.

– Он тебя спас, а ты хочешь его сдать в полицию. – Лука усмехнулся: – Молодец!

– Если он ни при чём, то куда он делся? – продолжил допрос Тимоша-сыщик.

Лука выразительно пожал плечами.

– Почему тогда ты за него заступаешься? – брат ткнул его в ребро.

Лука попытался ухватить Тимошу за палец, но не поймал.

– Господи, помилуй, – папа быстро перекрестился. – Возможно, он не тот, за кого себя выдаёт…

В папином лице было что-то очень жалкое, но при этом Лука ясно видел, как возвращается к нему знакомая черта. Гордыня сана, она отделяла отца ото всех, делала лучше других, и даже хорошего человека, благородного монаха он согласен был оговорить, оклеветать, лишь бы…

В окно порывом ветра принесло запах гари.

Лука набрал воздуха:

– Не надо судить по себе.

– Ты это о чём?

– Я просто не люблю враньё.

– Какое?

Брови отца поднялись выше и заколебались вместе с морщинами лба. Лука смотрелся в эти волны, теряя над собой контроль.

– Ты… Ты просто – клеветник!

Он выпалил это, прекрасно зная от отца, сколь страшно для него дьявольское слово.

Мама со стоном схватилась за повязку.

Лука не успел опомниться, как отец прыгнул с кровати, налетел на него и обжёг ударом.

Лука с грохотом свалился со стула и сжался, как будто сейчас будут бить ногами.

Мама заплакала в голос, отец склонился над ней, что-то заботливо шипя, а на стуле потрясённо держал осанку Тимоша.

Лука выбежал из гостиной, чувствуя всей щекой священный отцовский отпечаток.