Разогретое солнцем поле, накануне перепоенное дождём, пахло псиной. Запах усиливал обрывочный лай, доносившийся издалека.

Женщины в храм не пошли. Матушка сослалась на суп, который сам себя не сварит, бабушка у соседки смотрела сериал, а Надя поехала в автосервис менять колодки.

Тимоша то и дело обгонял молчаливого и мрачного брата и путался у него под ногами.

– Зачем ты бабушку обижаешь? – он торопливо заглянул ему в глаза и, не дождавшись ответа, выпалил: – Вы же с ней заодно! Я сам видел: она тебе в пост под вермишель котлету прятала!

– А тебе не прятала, что ли?

– А я не ел!

Тимоша в прыжке хлопнул ладонями, то ли кого-то укокошив, то ли просто от избытка летнего восторга.

Оглядывая знакомый простор сквозь запотевшие очки, отец Андрей напевал что-то успокоительное. Поскольку он шёл не служить, то был в мирском – светлых льняных штанах и рубахе, в отличие от монаха, экипированного как надо.

– Отче, мне бы с тобой поговорить перед отъездом.

Отец Андрей непонимающе взглянул на отца Авеля.

– У меня вот какое дело, – тот на ходу достал блокнот в потёртой обложке.

– Что это?

– Дневник.

– Чей?

– Женщины.

– Ой, ты всё о женщинах, – отец Андрей сгримасничал. – Вот мы и пришли! – он первым взбежал по ступеням.

Отец Авель, что-то пробормотав, спрятал блокнот в подрясник.

Белокаменный храм, построенный всего-то в двухтысячном, казался древним. Гремя и звякая цепью, как пародийный звонарь, возле будки брехала собака. Её занимали два мальчика, которые с увлечённым сопением гоняли мяч в тени большого дерева. Лука с Тимошей и эти полуголые игроки пересеклись взглядами, будто прикидывая, не разбиться ли им на команды.

Отец Андрей потянул на себя тёмную железную дверь и, обернувшись, таинственно сообщил:

– Идёт уже!

Лука осторожно ступал между коленопреклонёнными людьми, посматривая на них с недоумением.

– Пап, а что это за молебен? – спросил Тимоша.

На них зашикала неизвестно откуда подскочившая маленькая женщина.

Лука выжидательно глянул на отца Авеля.

Тот развёл руками, затем по-ребячьи резво упал на колени и растянулся на каменном полу ближе ко входу.

Все опустились тоже, поврозь, куда попало…

Лука продолжал осматриваться: человек пятнадцать собралось внутри небольшого, почти часовенного пространства.

Обычно Лука встречал в этом храме знакомых местных, но сейчас не видел ни одного. Он косился на людей слева и справа, дивясь их потерянным лицам. Эти люди на коленях словно бы чего-то ждали. Что-то их объединяло, но что? Как будто они приехали сюда из одной далёкой местности, всю ночь тряслись на одном автобусе, а потом, недоспавших и помятых, их выгрузили на этот холодный пол.

Лука вслушивался в напористые восклицания священника и не узнавал молитву. Возможно, было несколько молитв, истекавших одна из другой.

– Боже богов и Господь господей, огненных чинов Содетелю и невещественных сил Хитродетелю…

Местный священник отец Стефан, всегда спокойный, но нынче непохожий на себя, с воинственным отважным лицом и удлинившимся носом, сжимал деревянное распятие и чертил причудливые фигуры.

– Заклинаю тя, злоначальника хульнаго, – он принялся накрывать епитрахилью платочки склонившихся ближе к алтарю, с головы на голову.

Луке быстро осточертела боль в коленях, усиленная духотой, и не в первый раз в своей церковной жизни он сел на попу, чуть сгорбившись и поставив ботинки ребром.

Отец Стефан прервал долгую молитву и стал переливать воду из канистры в пёстрый чайник на столике.

Где-то рядом надсадно и как-то неестественно залаяла собака.

Лука опять оглядывался по сторонам: заёрзал и закрутил головой Тимоша, закрестился, шевеля губами, отец Андрей… Но остальные были, как и раньше, неподвижны и хмуры. Лука подумал, что, наверное, это дворовый лай проник в открытое окно. И ещё заметил, что куда-то подевался со своего места отец Авель.

Снова полетели над головами незнакомые и громкие слова, и одновременно – колючие брызги.

– Или звездоволхвуяй, или домоволшебник, или с месяцем переменяяйся, – выкрикивал отец Стефан каждое заклятье по отдельности и, обмакнув кропило в чайник, лупил наотмашь, – или утренний, или полуденный, или полунощный…

Люди отзывались с благодарным шелестом и каким-то неутолённым ропотом.

Кто-то жестами засыхающих растений тянулся руками, умоляя окропить ещё, подставляя щёки.

– А на нас? – восторженно раздалось женское.

Лука вспомнил, что тех, кто так просит, называют «ананасами».

И немедленно холодная волна хлестнула ему в лицо.

Он привычным движением ладони поднял влагу вверх, как бы налачивая себе чуб, и увидел, что Тимоша блаженно улыбается – вода свободно текла ему за воротник.

– Или от луга, или от леса, или от птиц, или от грома… – священник сделал паузу, – или от телевизора! – Лука залез пальцем в ухо, извлекая сырость, но уже летели новые капли и новые удивительные слова: – Или от интернета, или от покрова банного, или от гроба идольскаго…

Сосед справа, пухлый мужичок, сморщился и схватился за глаз, как будто это не святая, а морская вода, и внезапно непонятно зачем вывалил розовый дрожащий язык.

Лука раньше слышал о таком, но никогда не наблюдал.

Впереди тонкая девушка пыталась встать, цепляясь за подсвечник, а двое, вероятно, родители тянули её обратно на пол. Он увидел, как у неё потекли обильные пузырчатые слюни, и их вытирают бумажными салфетками.

Кто-то заскрипел нутряно, как старое дерево, кто-то негромко завыл. Лука с ужасом почувствовал, что и в его горле набухает и просится вон крик. И закусил губу.

Всё продолжалось бесконечно, отец Стефан обходил ряды, каждому уделяя должное внимание, и Лука, трепеща на коленях, ожидал свой черёд.

– Пошла в геенну огненную! – священник бил водой в лицо женщины с платком, съехавшим на затылок.

– Можно в стену? – она бессильно замахнулась на него.

– В геенну!

– А в поле?

– В геенну!

– А можно…

– В геенну!

– Там горит! – звонкий новый голос, казалось, донёсся из адова пекла, и священник стал ещё размашистее лупить мокрой плетью.

– Пожар! – снова тот же голос.

Лука обернулся и обнаружил, что это мальчик, который держит распахнутую дверь ногой, руками прижимая к голому пузу мяч.