Лука рассматривал кухню, словно не был здесь давно.

Над столом висела желтоватая липкая лента, усеянная тёмными пятнами мух разной величины.

Эта лента как-то неотделимо сочеталась с фотографиями мёртвых людей, выставленными вдоль стола.

Гость стоял в окружении обитателей дачи и щёлкал в своём телефоне.

– Разом полыхнул. С одного снаряда. – Он устремил блестящий взгляд на Луку: – Видишь, как горит!

Лука наклонился и увидел на треснутом дисплее коричневое здание без купола с длинной шевелюрой пожара, гибельное сияние в высоких проёмах и совсем рядом, как бы вклеенную в кадр, цветную детскую горку.

– Кроме фундамента, ничего не осталось, – отец Авель перелистнул несколько картинок пожара. – А во какой был! – под золотым куполом высился храм, весь из брёвен. – Я построил, мне и поднимать.

– Как вы? – тихо уточнила мама. – Вы из Горловки? Разве не из Славянска?

Монах чуть помедлил и принялся бережно листать фотки в обратной последовательности:

– Да мы, считай, все – одно село. Владыка благословил, ну я и тянул, как мог. Даже сосну возил волынскую. Без единого гвоздочка сложили.

– Слава Богу, без жертв, – мама испустила вздох.

– Жертвы каждый день, – отец Авель погасил экран. – И в этом приходе тоже. Той же ночью на огороде старуху убило.

– Боже мой! – воскликнула бабушка. – Я вам помогу, у меня отложено.

Отец Андрей снял очки с виноватым видом:

– Отец Авель, ты знаешь, наш приход маленький. Могу пособить с утварью. Иконы, подсвечник, книги…

– Долго, наверное, восстанавливать, – предположила матушка, – тем более когда вокруг такое.

– Ничего, – отец Авель опустил телефон в карман подрясника, – хоть в сарае, а служить надо.

– Правильно! – отец Андрей столкнул кончики дужек. – Вот человек. Никого не боится, кроме Бога. Потому что знает, чтó в жизни самое дорогое. А мы так обленились: иногда сто шагов не можем сделать до храма.

– Намёк понят, – засмеялся Тимоша.

Лука увидел, что взгляды направлены на него.

– Какой намёк?

– Ты что, уже забыл своё обещание? – мама разглядывала его так внимательно, словно собиралась нарисовать. – Сегодня и день такой. Твоя судьба решается.

– Ты сам-то как думаешь: поступил? – бабушка спросила это в третий раз.

– Почём я знаю, – огрызнулся Лука.

– Ты как разговариваешь? – отец взволнованно смочил губы языком: бабушка переживает, и они тоже, он мог бы рассказать, как прошло, какая была тема, они же ему не чужие люди.

Лука на несколько мгновений отключился от папиных слов, внюхиваясь в плотный запах кухни, вытягивая отдельные нити: пахло варёной капустой, самодельным хлебом, чайной заваркой из раковины, с пола в кошачьей миске пованивал рыбий хвост.

Молитвы научили его выпадать из того, что произносилось, не слышать и не понимать, даже если говорили громко.

Голос отца дрожал, набирая ритм.

– Если ты не ценишь, не понимаешь, не слышишь других, – он помешкал, будто придумывая, что спросить, – как же ты хочешь быть писателем?

Луке показалось, что от золотистого лоскута с мухами донёсся тонкий аромат нетления, и ему стало совсем противно.

– Давай прямо, – папа вернул очки на лицо. – Обещал пойти в храм: да или нет?

Лука молчал, обвив себя напряжёнными, скрещёнными на груди руками.

– Ну можно ведь и не сегодня, – принялась рассуждать бабушка. – Можно и в воскресенье… Разве сегодня какой праздник?

– Каждый день какой-то праздник, – буркнул Лука.

Не глядя ни на кого, он прошёл к лестнице и стал подниматься к себе.

– Сегодня святая Ольга, – бодро доложил Тимоша. – Завтра архангел Гавриил.

Отец Андрей бессильно опустился на стул, поманил отца Авеля и стал говорить приглушённо, как о серьёзно больном. Отец Авель наклонился к нему, опираясь о край стола. Они забормотали совсем тихо и неразборчиво.

– Думаешь, ему это надо? – спросил вдруг отец Авель весело, с подначкой.

– Просто, – голос отца Андрея поднялся на несколько тонов выше. – Хочу, чтобы убедился в реальности силы Божьей. И другой силы…

Монах задумался, пропустил бороду через волосатые пальцы:

– Давай уговорю?

Всё напоминало Луке об экзамене.

Он снял пиджак, брюки, рубашку и, нарочно комкая, побросал на измятое одеяло.

В комнате было душно, кажется, бабушка с её заботливым маразмом не отключила ночное отопление.

На полу в вольных положениях убитых лежали книги, которые лихорадочно перечитывал накануне. Он пнул Толстого, наступил на Гоголя, подошёл к приоткрытому окну и широко распахнул.

– Ну что, студент?

Лука вздрогнул и повернулся, чуть нагнув голову. Тёплая рука легла ему на шею, поглаживая.

– Это ты хорошо придумал в храм не ходить. Невольник не богомольник. Скоро новая жизнь начнётся, найдёшь новых друзей.

Лука повернулся обратно к открытому окну. Заброшенный сад благоухал даже на расстоянии пышным кустом жасмина и островками роз, которые Надя опекала среди зарослей.

– Не будет ничего, – Лука смотрел сквозь дыру в сетке и, не желая выговаривать то, что мучило и жгло, и вместе с тем торопясь поделиться, принялся рассказывать про сегодняшний день: про то, как опаздывал, как его не хотели везти, заставили обещать, что пойдёт в церковь, но обманули, ведь он всё равно опоздал, а пересдача не предусмотрена.

Выслушав всё и не перебивая, отец Авель немного помолчал и спросил:

– И что теперь?

– Он думает, если на филфак не примут, пойду в семинарию. А я не пойду!

– И не надо.

– Тогда, он говорит, в армию.

– А-а, домашний мальчик… Ты же ко мне хотел, – рука монаха соскользнула Луке на плечо и наградила сильным пожатием.

Отец Авель глядел сквозь Луку, спокойно и ожидающе, как если бы изучал узор на обоях у него за спиной. Он источал прогорклый притягательный дух вечного путника. Этот человек уйдёт, уедет, больше не появится, не повторится.

– А можно? – спросил Лука с растерянной надеждой.

– Если хочешь узнать всю правду…

– Про него? – Лука показал глазами на дверь.

– И про него.

– Хочу.

– Правду не всякий выдержит.

– Я выдержу!

Монах засмеялся своим странно булькающим смехом:

– Смельчак, твою мать…

Это внезапное междометье отозвалось в Луке какой-то утешительной радостью, вольным намёком, сердце его почему-то забилось чаще, и он не стал спорить, когда услышал повелительное:

– Идём!