Наутро вступительного сочинения Лука проснулся, как положено, рано, запил яичницу напитком из цикория, и, когда уже был готов, выяснилось, что Надя ещё не вставала, ей нездоровится.

Бабушка подняла суету, курсируя с первого этажа на второй: «Он опаздывает!»

Над лестницей, как над ступенями кафедры, разнёсся размеренно-веский голос:

– Это его забота. Он же теперь сам по себе. Не опоздать бы в другом.

Лука начал угадывать какую-то подлость, и в это же время бабушка, приблизившись к нему, зашептала:

– Пообещай…

– Что? – он поневоле заговорил тем же тревожным шёпотом.

– Пойти в церковь.

– Дай мне на такси!

– Он не хочет, чтобы ты ехал, – бабушкины глаза провели затейливую линию. – Ты его очень обидел.

Лука потупился и прошептал:

– Я согласен.

Он стоял под лестницей, ощущая, как сквозь него проходит время, и не в силах вслушиваться в слова, слышал неразборчивую музыку голосов в двух верхних комнатах: мама у папы, бабушка у Нади, просительные голоса и недовольные, уговоры и отрицание… Двери захлопали, и голоса совсем перемешались.

Он ждал Надю очень долго. Наконец она всё-таки соблаговолила его повезти, но и теперь всё тоже затянулось.

Даже запустить мотор и выкатиться из гаража оказалось целой церемонией.

Лука ненавидел все до единой машины, которым было с ними по пути, особенно длинные фуры на шоссе. Он физически чувствовал время как медленно, но верно действующий яд, отравлявший выхлопными газами, белым и серым зловонным маревом. Надя вставала в самые безнадёжные ряды, уступала каждому, но когда он резко спросил, нельзя ли побыстрее, она съехала на обочину:

– Выходи!

– Извини, – пробормотал Лука. – Прости…

В общем-то, у неё всегда была такая аккуратная, как она говорила, манера вождения, и они опаздывали не только по её вине, в городе пробки стали ещё гуще. Но и она как будто подгадывала, притормаживая и собирая один за другим красные светофоры.

Возле МГУ машину не пустили за шлагбаум, Лука побежал…

Он был здесь всего один раз при подаче документов и сейчас запутался и заметался. Он сумбурно спрашивал у встречных, не дослушивал, бежал дальше, оглядываясь на их жесты, взлетел по высоким ступеням, потянул тяжёлую дверь, выдохнул – внутри толпилась молодёжь – и только через несколько минут с ужасом узнал: химики…

Он побежал снова и всё-таки достиг огромного стеклянного корпуса, ворвался в вестибюль, подскочил к турникету, шумно дыша и с мольбой взирая на безликую женщину с бумагами. Ринулся через барьер. «Не ломай!» – окрик охранника. Женщина сказала, что уже поздно, поезд ушёл, так и сказала гулким голосом, захотелось спросить, зачем тогда она здесь, но вместо этого он стал объяснять и упрашивать, всё ещё задыхаясь, она плавно повернулась, показывая, что уходит…

– А когда можно?..

– Пересдача не предусмотрена.

Он вышел с солоноватым привкусом во рту, в горле першило. Ярость немедленно сменило отчаяние. Слёз не было, но едко жгло глаза. Он стоял нетвёрдо, не понимая, куда идти. Хотелось что-то немедленно предпринять: звонить кому-то, всё-всё рассказать – кому? – и чуть не бросил телефон об асфальт.

Это всё они. Им не надо ничего говорить. Он ничего им не скажет. Он им больше никогда ничего не скажет.

Лука пошёл, никуда не спеша, иногда безнадёжно останавливаясь, улицей, по которой только что бежал. Впереди маячила высотка с блестящим шпилем, чем-то похожая на ёлочную игрушку.

На все падала суровая каменная сень, именно так – сень, а в долетавших речах прохожих был какой-то особый выговор, напоминавший блеяние. «Эмгэушный акцент», – Лука подумал, что у него такого уже не будет, а мог бы быть.

Через час, бесцельно погуляв по университетскому городку, он написал Наде, чтобы приехала. Она ответила: «У нас спевка», следующим сообщением назначила у храма Живоначальной Троицы. Вбив в телефон название, он узнал, что это неподалёку.

Он прождал её ещё час, болтаясь по смотровой площадке, пришибленный бедой, слыша пустой звон в голове, одуревая от жары, жажды и голода (забыл бабушкин пакет с перекусом), но ни разу не подумал зайти в этот красивый храм с большим железным зелёным куполом, точь-в-точь как у папы.

Когда знакомая машина остановилась возле храма, первое, что увидел Лука, была чёрная борода на переднем сиденье.

– Привет, студент! – отец Авель улыбался в окошко.

Лука испытал секундную освежающую радость, которая сразу пропала. Он запрыгнул в машину, но совсем увял, услышав, что монах едет к ним на дачу прощаться и возвращается к своим.

– Там же стреляют, – Лука немножко следил за новостями.

– Не надо обо всех судить по себе, – вонзила иголку Надя, видимо, намекнув на его трусость.

– Там я нужнее, – мягко протянул отец Авель.

Надя врубила погромче сборник акафистов, исполняемый юношеским фальцетом, и крестилась охотнее обычного, отрывая руку от руля, возможно, пытаясь произвести впечатление на монаха.

Молитвенный монолог вылетал в окошко, и Лука видел, как поглядывают на них из других машин.

В голову лезли одни штампы. «Опоздал на экзамен жизни», – думал он, вертел эту фразу, менял в ней слова, но штамп никуда не девался, и от этого становилось ещё противнее.