Он несколько раз листал ленту, забитую выпускным.

Смотреть её было неприятно, но неодолимо хотелось.

Он изучал фотки и видосы, которые грузились издевательски медленно: нарядные учителя и родители и те, с кем он провёл последние два года, – в костюмах и платьях с открытыми плечами, ленты через грудь – все, с кем он взрослел, так и оставшиеся ему чужими.

Их жирный учитель Аркадий Ильич смеялся взахлёб с ребятами, в шортах и майке вопреки этикету: мог себе позволить…

Леся смотрела в телефон, сидя в зале рядом с Катей и другими девочками. «Играет в шарики», – определил он с усмешкой знатока. Она сама так говорила – играю в шарики, – когда, пользуясь случаем, утыкалась в отупительный Candy Crush, выстраивая и взрывая конфеты одинакового цвета. На сцене костлявая директриса вручала синие и бордовые книжечки аттестатов – среди прочих Артёму, не похожему на себя и казавшемуся смущённым, возможно, из-за чопорной бархатной бабочки.

Потом пошли отчёты с парохода: танцы и гульба…

На пяти фотках подряд сверкали красиво снятые и бессмысленные огни набережной. Заиграл видеоролик: пляски, визг, грохот музыки продлились несколько секунд, и всё зависло. Посредине экрана закрутилось серебристое колечко. Лука мотнул дальше и чуть не отпрянул: навстречу выскочил чёткий снимок Леси – она держала бокал на отлёте, распущенно хохоча, даже чуть согнувшись от хохота, возле квадратного качка, который смял ей плечико и тоже ржал, на неё уставясь. И это был не Егор и не Артём. Это был Тетерев, все его звали по фамилии, туповатый задорный троечник, постоянно ходивший в футболке «Спартак», нынче в белой рубахе, безобидный, в сущности, малый. Тетерев и Леся никак не сочетались в сознании Луки. Однако на краю снимка была ещё чья-то рука, тянувшаяся из чёрного рукава, целясь бокалом в Лесин бокал.

Лука смотрел на этот снимок, ломая над ним голову, испытывая одновременно несколько чувств. Он ощущал и ревнивую боль, и брезгливость, и лёгкую радость, что обнимает всё-таки не тот, и недоумение: Леся на самом деле теперь с кем-то другим или ему просто кажется. Лента застыла, дальнейшее не грузилось. Были различимы лишь мутные очертания следующего кадра, будто бы за плотной пеленой тумана, сквозь которую, розовея, угадывалось Лесино платье, а соседние пятна в пиджаках он опознать не мог.

Сидевший с ногами на кровати, Лука не заметил, как комнату оплели сумерки, в которых светился телефон.

За забором закричал петух. Лука, оторвавшись от телефона, покосился в окно. Странно, раньше петух помалкивал или кукарекал ближе к рассвету.

Лука представил себя на корабле, пританцовывающим, стильным, уверенным. Он увидел, как мимо проходит Леся, корабль качнуло, их бокалы стукнулись, глаза встретились, и она засмеялась…

Петух закричал снова, зашумел ветер и погнал облака по небу.

Да, мало того что его годами лишали школы, у него украли выпускной. Бабушка была права: такое бывает раз в жизни.

Кто-то рванул ручку двери, и она распахнулась.

– Спит уже, что ли?

– Да ничего он не спит, – мама зажгла свет.

Отец подошёл к окну.

– Скажи, пожалуйста, – он как бы не замечал Луку и обращался к порванной оконной сетке, которую трогал с видом бывалого рыбака, опечаленного побегом юркой щучки, – это правда, что ты больше не веришь в Бога?

– Почему? – сказал Лука растерянно и быстро взглянул на маму.

– Вот и мы хотим понять, почему, – она выделила это слово, – ты говоришь такие вещи?

– Какие вещи?

– Ты хочешь сказать, что бабушка всё придумала? Нам что, её позвать? – отец уже пощипывал бородку, возможно, делая себе больно и так распаляясь.

Лука не то чтобы струсил или особенно дорожил домашним, и без того нарушенным, покоем, но просто не был готов к этому разговору.

Мама, не сводя с него проницательного взгляда, уверенно строила длинную фразу, наполняясь стеклянным возмущённым звоном:

– Ты действительно ей сказал, что сам не веришь и нас не считаешь верующими?

Раньше Лука часто думал про своего предка-священника, прошедшего тюремные испытания, представляя, а как бы он отвечал свиньям-безбожникам, не предавая веру, но и не меча перед ними бисер.

– Это что, допрос? – он усмехнулся.

Впрочем, они не оценили шутку, став ещё суровее, точно это и впрямь их работа.

Несколько лет назад отец Андрей добыл в архивах ФСБ дело деда 1938 года, и Лука его прочитал. Самое жуткое – просветлённые фотографии анфас и в профиль. «Крестная мука на лице», – вздыхала мама. Папа хранил письма деда, в которых тот молился за мучителей и всем всё прощал. В протоколах допросов отец Антоний был лаконичен и уклончив, называл себя верующим, но не врагом власти, и отвергал изобличавшие его показания.

Вот и Лука не собирался говорить дачным тюремщикам ничего лишнего. Всё-таки пооткровенничать с бабушкой – это было совсем другое. Хотя оказалось: нет, то же самое.

– Она что-то напутала… – он крутил телефон, где лента по-прежнему не хотела обновляться и людей на снимке заслонял издевательский туман. – Она всё по-своему понимает.

– Так ты ответь… – отец угрожающе шагнул от окна.

– Ты крестик хоть носишь? – мама, опережая его, ринулась к Луке и дёрнула за ворот майки, жадно заглядывая внутрь, и с облегчением отпустила.

– Бывает, что на шее крестик, а в душе нолик, – отец слегка улыбнулся краем губ, превозмогая хмурь.

Сделал ещё шаг и наклонился:

– Если у тебя появились сомнения и вопросы – это очень хорошо. Ты можешь в любой момент спросить меня, о чём хочешь. Главное, не держи в себе и прекрати на всех обижаться. Самое сложное в жизни – научиться прощать. Ты же помнишь: прощайте и прощены будете.

Луке стало ясно, что, даже отмалчиваясь, он не избавит себя от пастырского слова.

– Это не философия, не теория, не какая-то красивая фантазия. Это невидимые законы, которые так же реальны, как и… – отец обвёл комнату ищущим взором, оглядывая шкаф, люстру, тумбочку, лампу, решая, что бы взять за пример, будто сомневаясь, достаточно ли реальны эти вещи, и мягко шлёпнул себя по груди: – Я!

«Душнила! – подумал Лука, никак не реагируя. – Ты просто душнила!»

– Разве ты не чувствуешь Создателя? – мама потёрла виски руками. – Он ведь всегда рядом. Всего лишь стоит выйти в сад, вдохнуть аромат вечернего жасмина, и сразу почувствуешь его близость… Почувствуешь, как раем пахнет!

Лука не двигался, ощущая тесноту под сердцем.

Живот опять горячо тяжелел и булькал. Сердце пыталось забиться куда-нибудь повыше, давимое напористой, нахальной силой.

После этого разговора отношения с домашними совсем испортились. Он опять избегал есть с ними, кусочничал, как огорчённо подмечала бабушка, не благословлялся у отца и ни с кем не разговаривал, в крайнем случае отделываясь несколькими безразличными словами.

Бабушка, поняв причину его поведения, пыталась объясниться: она просто возмутилась, до чего они довели ребёнка, что он потерял веру, но она совсем не хоте…

– Ребёнка, – прервал Лука резко. – Ты не первый день живёшь и хорошо знала, кому меня сдала!

Он сидел с ногами на кровати над классическими книгами, которых привёз на дачу целую сумку, и много писал в тетради – упражнялся в сочинениях и через несколько дней, перечитывая свежим взглядом, сам себе ставил отметку. Иногда он уходил гулять в лес и там, под страшноватый скрип сосен, вспоминал прогулку с отцом Авелем, и так всё время всплывавшую в памяти. Тот не появлялся, может, вообще уехал к себе.

В июле отец Андрей взял отпуск, в Москве его подменял второй священник. По праздникам и воскресеньям он отправлялся в местный храм, а некоторыми вечерами, по субботам и накануне праздников, служил на чердаке.

Раньше ни одна служба не обходилась без Луки: мальчики читали, помогали отцу с кадилом, подавали свечи, осторожничая и всё время памятуя, как легко может случиться пожар, Надя и матушка пели хором, папа в завершение обязательно говорил проповедь, хотя и покороче, чем обычно перед народом.

Но теперь всё было по-другому.

– Пойдём помолимся, – сказала мама сквозь запертую дверь.

Лука молчал, но, когда она позвала его по имени, ответил:

– Я не хочу, – лёжа на животе и глядя в открытые «Мёртвые души».

– Можешь мне не помогать, – добавился папин обиженный голос, – просто помолись.

– Я не хочу, – сказал Лука громче, не отрывая глаз от теряющей смысл строчки.

Это был первый раз, когда он не подчинился им в главном. Сквозь доплывавший запах ладана и отзвук поющих голосов он долго читал одну и ту же страницу – дочитав, принимался заново, не в состоянии сосредоточиться.

Чем они теперь могли ему угрожать?

Поздним вечером, пока Лука в одиночку быстро ел грибной супчик, который поленился разогреть, к нему парламентёром подошёл Тимоша и пригласил завтра со всеми в местный храм.

– Зачем?

– Казанская.

– И что?

– Как что? – брат осуждающе покачал головой. – Казанская строгая. Может прогневаться.

– Как-нибудь переживу.

Лука долго не мог заснуть, а на рассвете был потревожен громыханием мусорной машины, опустошавшей бак у ворот.

Приоткрыл глаза и, в секунду осатанев от малинового луча, пронзавшего белую занавеску, вспомнил: «Не иду!», ощутил гордость и снова стал засыпать, чувствуя, как глазницы заполняет целительная тьма, словно в густой ряске затягиваются пробитые камнями дыры.

В следующий раз его побеспокоили шаги и голоса за дверью, папа был неоригинален:

– Кто не ходит в храм, не исповедуется и не причащается, отдаёт себя во власть бесам!

Лука натянул одеяло на голову.

Сошла жара, зарядили дожди, на чердаке стало легче дышать, и папа зачастил со своими службами. Возможно, он служил чаще, чтобы усовестить сына. Бабушка, раньше уклонявшаяся от служб, теперь не могла отказаться – всё время карабкалась на чердак, поутру плелась со всеми в храм – Лука понимал: она страдает за него, никто не должен дать слабину, все должны быть примером и укором – но ему не было её жалко. Она с ними…

Каждый раз, когда собирались утром на литургию, папа обязательно произносил краткую, в несколько фраз, проповедь под дверью. Но в голосе его слышалась растерянность.

Единственное, что радовало Луку, – дачная еда, которая по-прежнему казалась самой вкусной, особенно – хлеб. То и дело бабушка откладывала специально для него какое-нибудь лакомство, она брала в стирку, сушила и гладила его одежду и бельё. Ему было немного неудобно получать от неё заботу и с ней практически не общаться, отвечая ей быстро и неласково, но он оправдывал себя тем, что в тюрьме тоже кормят и обстирывают.

На закате он выгуливал себя по их тюремному дворику.

Обычно в это время Надя возилась с огородом, а Тимоша набирал воды в колодезное ведро, наполнял старую лейку и раз за разом ходил поливать цветы и тепличные огурцы. Он немного расплёскивал воду, пока нёс, и поэтому серые плиты дорожки становились мокрыми и скользкими.

– Помог бы брату, – не выдержала как-то мама, сидевшая на матрасе садовых качелей с молитвенником и альбомом для рисования.

Лука промычал что-то и обогнул дом.

– Ты почему маме не отвечаешь? – раздалось с балкона.

Отец свешивался через перила.

Лука остановился, с неудовольствием отмечая, что сердце ушло в пятки.

– Ты чего молчишь, когда тебя спрашивают?

– Не хочу.

– Что-что?

– Не хочу! – громче повторил Лука.

– А огурцы ты хочешь? – неожиданно закричал папа. – Не ешь тогда, раз не поливал!

Понятно: отчаявшись заставить его молиться с ними, отец обвинял его в нежелании работать на них.

– И не буду есть, – Лука смотрел вверх, но минуя обидчика, в окошко чердака. – Я лучше сдохну от голода!

– Если ты такой самостоятельный, сам бы себе приготовил что-нибудь, – мама скрипнула качелями, и он почувствовал, что она старается смягчить разговор и, может быть, превратить всё в шутку.

– А думаешь, не смогу? Буду жить отдельно – буду себе готовить! Ничего, скоро так и будет!

– Отселяешься? – Тимоша прошёл, покачивая пустой лейкой. – Туда, что ли? – и показал носиком жестяной посудины на сарай-развалюху на соседском участке.

– Да я давно отдельно жил бы, – продекламировал Лука как стихотворение, – если б не «Молодёжная»!

– Ой, Лука, ну это совсем низко, – мама даже привстала с качелей.

Раньше он не упоминал «Молодёжную» и не оспаривал решение отца.

Станция метро, возле которой стоял дом с однокомнатной квартирой, завещанной папе пожилой прихожанкой. Она умерла, и открылось её завещание. Папа сразу объявил, что квартиру надо продать, и вырученные деньги пойдут на храм, никто ему не возражал – столько нужд: реставрация иконостаса, заржавела крыша под куполом, причту не хватает, патриархийные поборы – процесс продажи был завершён накануне Благовещенья.

«Он у вас святой», – говорила по этому поводу бабушка.

Она как раз показалась под балконом с комом высушенного белья, собранного на верёвках в саду:

– Вы что за митинг устроили?

– Хамит нам, как всегда, – пожаловался папа.

– Лука, ты что? – протянула она огорчённо. – Зачем ты так, куконя?

Придуманное ею давно, в его детстве прозвище Куконя обозлило Луку особенно.

– И это, – продолжил папа, – вместо того, чтобы помочь, когда просят.

– А ты почему не поможешь? – крикнул Лука.

– Наглец какой… Вы слышали? – папа с силой потряс перила.

Луке показалось, что он сейчас сломает их и свалится с балкона.

Хоть какая-то развязка.