Спустя несколько дней Лука зашёл на специальный сайт и поначалу даже не поверил, увидев свой высокий балл по литературе. Чуть хуже, но хорошо он сдал русский, математику и английский. Компьютерный Бог уберёг, и никого из его круга с ним в кабинете на следующих экзаменах не было.

Этот школьный успех приподнял домашнее настроение, и отношения в семье немного смягчились.

Тянулись длинные июньские дни, словно один заколдованный день. Семья собирала в лесу грибы, ездила рыбачить и купаться на водохранилище, радио трещало новостями, смотреть которые по телевизору ходила к соседке бабушка. Лука, готовясь к сочинению на филфаке, перечитывал учебник и классику и не то чтобы со всем смирился, но чувствовал себя опустошённым. Он старался не думать про Лесю и особенно про неё с Егором – каждая такая мысль обнажала боль.

Вечерами вместе с братом он декламировал над отцом по-английски, несмотря на то что экзамен был позади.

Отец Андрей любил возлежать на балконе, в тени серой парусиновой завесы, полусомкнутой, даже если не было дождя, прикрыв глаза и уютно сопя, иногда, если поддувало, по-тюркски намотав на голову свитер или натянув до бровей шапочку, освящённую на чьих-то мощах, а Лука убаюкивал его старательным чтением из New Testement. Евангельский язык был довольно прост, хоть и староанглийский, с торжественным обращением к Создателю на ты – Thou – и патетично-сакральными определениями вроде wrath (гнев, похожий на пенную тучу) или vengeance (возмездие, лязгающее, как меч, извлекаемый из ножен).

Лука читал фразу и переводил, по кругу, годами, забывая то одно, то другое слово и переспрашивая его значение. Позже, когда чуть подрос, к этой читке присоединился Тимоша, ему перешёл старый Новый Завет в сизой коже на папиросной бумаге, Лука взялся за электронную книгу – братья чередовались в произнесении предложений, переводя уже как бы друг другу, а отец безмолвствовал, изредка поправляя или подсказывая сквозь дремоту. Иногда он оживлялся, наизусть произнося церковнославянский вариант какого-нибудь отрывка. И Луку изумляло соприкосновение вроде бы одних и тех же, но совсем разных слов, звучавших так много веков назад, словно во мгле при свечах на миг сталкивались золотые кубки.

Иногда, прервав чтение сыновей, отец превращался в духовного экзаменатора и испытывал их в вероучении, загадывая что-то вроде шарад.

Случалось, Лука возвращал отцу роль экзаменуемого и спрашивал о некоторых загадочных пассажах. Чаще он мирился с непонятками, но, бывало, изнывая от скуки и монотонности собственного голоса, пытался разобраться. «Пап, – говорил тогда Лука с невинной пытливостью, – а что это значит?»

Всё зависело от вопроса. Отец мог слегка разлепить веки и отвечать медленно и вязко, роняя туманные и при этом знакомые слова («благодать», «искупление», «спасение») и добавив: «Жизнь полна тайн. Будешь взрослее, поймёшь», задеть острым зрачком и снова по-вараньи спрятать глаза.

В другой раз он, возбуждённо встрепенувшись, садился на ложе и, побледнев, принимался проповедовать чётко и убеждённо, весь наполненный каким-то священным электричеством. Впрочем, слова были те же – привычные и абстрактные.

В то лето Лука спрашивал чаще обычного, без пощады.

Если раньше он пытался просто немного отдохнуть от чтения или и впрямь что-то для себя прояснить, теперь ему хотелось поставить отца в неудобное положение, заставить неловко оправдываться за все изгибы и повороты древнего текста.

Для этого он даже залез вновь на атеистические сайты и сделал несколько мелких выписок в маленькую домашнюю шпаргалку, размером не больше католической облатки.

Он хотел поймать отца, загнав того в западню новозаветных загадок. Например, по Матфею и Марку, Иисус был крещён Иоанном Крестителем, по Луке же, в это время Иоанн находился в тюрьме, и Иисус крестился без него.

– Это две разные истории! – отец хватался за бородку, как за кинжал. – Раньше в Библии не было глав! Поэтому часто можно встретить нарушение хронологии. Если ты спрашиваешь такое, значит, ты плохо знаком с Библией или совсем незнаком…

Когда отец сердился, Лука делался ещё почтительнее, едва сдерживая злорадство.

Как-то, дойдя до слов Иисуса: «Женившийся на разведённой прелюбодействует», Лука уверенно спросил:

– Значит, Степан прелюбодей? – наслаждаясь тем, как тихо-тихо завибрировал хихиканьем Тимоша.

– Кто? – отец разом поднял веки и брови.

– Ну алтарник твой.

– Не мой, а наш.

– Ну у его жены дочка, – продолжил Лука бесхитростно, – она ведь от первого брака.

– Ты мал ещё об этом судить. Церковь даёт человеку шанс.

– Но ведь это сам Бог говорит?

– Конечно, Бог. Читай дальше!

Он то и дело встречал отцовский ответ новым улавливающим вопросом, особенно стараясь от того, что зрителем их странного теологического поединка был Тимоша, который, конечно, осуждал докучливого выскочку и преданно внимал пастырю, хотя и редко встревал сам, опасаясь сморозить лишнее. Но всё чаще Лука замечал, как внутри брата беззвучно клокочет смех – и это было лучшей наградой.

В ВК, куда периодически заглядывал, Лука узнал о выпускном, на который собирали деньги. Предполагалось многое – последний звонок, шарики в небо, дискотека на кораблике, ползущем по Москве-реке, встреча рассвета на Воробьёвых горах.

Лука с сомнением и как бы невзначай сказал о празднике бабушке, которая отреагировала неожиданно решительно:

– Надо тебе там быть! Ну как же иначе, это же такое событие. Я никогда не забуду, как на выпускном с одним мальчиком танцевала, он потом альпинистом стал. Я поговорю с мамой.

– Не надо с ней говорить, – Лука жалобно махнул рукой, входя в роль жертвы, – они меня никуда не пустят и денег точно не дадут.

– Про деньги ты не думай, у меня есть… А выпускной – он же раз в жизни.

Но Лука был прав и в тот же день, подойдя в комнате к открытому окну, услышал, как бабушку вразумляют возле жасминового куста – мамино раздражённое: «Тема закрыта! Сколько раз тебя просили: не лезь не в своё дело! Ты ведь не знаешь, с кем он там спутался!» – и папино, грозное и глухое: «…мешаться с нечистотами».

Они стояли над мамой, которая, сидя на садовых качелях перед небольшим мольбертом, рисовала натюрморт.

Лука, зная, что происходящее – игра, находил в этом двойном отчаянии, в этой проигранной войне на два фронта, со школой и домом, слабый оттенок наслаждения: он подтверждал свою униженность и порабощённость – прежде всего самому себе.

В эти дни он читал в глазах бабушки сочувственное смущение, пока не дождался опасливой, вполголоса просьбы:

– Может, ты мне расскажешь, что у тебя там с нею.

– Что?

– …из-за которой всё…

– С кем?

– С девочкой той.

– Той? – развязно переспросил он через силу. – Да ничего особенного. Потом расскажу.

Но если бабушка скорбно поджимала губы и поглядывала трагически, и веко её чаще обычного приплясывало, на лицах родителей Лука видел спокойную убеждённость в правоте.

Как ни пытался он не думать о том, о чём думать не хотелось, двадцать третьего июня проснулся с мыслью, что сегодня выпускной.

Он даже представил себя отчаянным Одиссеем: сбежать от Циклопа, у которого неусыпно горит глаз-лампада, шагнуть на вражеский корабль, прямиком на дискотеку – что, не ждали? – и под музыкальные всхлипы и раскаты разбить физиономии Егору, Артёму, всякому, кто трётся возле его узкоглазой Пенелопы, и… обняться с ней на носу теплохода, как в «Титанике».

В тот вечер, когда его одноклассники подрыгивались под Тимати и Джейсона Деруло, Лука устало взбирался по ступенькам заковыристых имён породивших друг друга праведников: Jechonias begat Salathiel; and Salathiel begat Zorobabel…

– Иехония родил Салафииля, Салафииль родил Зоровавеля, – с памятливым наслаждением бормотал папа.

Дойдя до плотника Иосифа, Лука еле слышно сказал, переводя дух:

– Он же Христу не отец.

– Ну да, по плоти не был, – ответил папа невозмутимо.

– А зачем его тогда включили?

Он взглянул на вялые расслабленные черты родителя, перевёл глаза на брата, находя между их лицами несомненное сходство.

Пропуская мимо ушей мягкие слова, заволакивающие разум, Лука внезапно подумал с бредовой убеждённостью: «А может, и я не твой сын?» Он вообразил это так отчётливо, что почти произнёс вслух.

У него вдруг закрутило желудок, но это желание срочно пойти в туалет совпало с другим, нелепым, но сильным, возможно, и ставшим первопричиной.

– Я сейчас, – Лука сбежал по лестнице и, запершись, пристально и неприязненно посмотрел в зеркало на себя.

Похож на них? Или не очень?

Сидя на толчке, он долго листал картинки в телефоне, пока не нашёл нужный кадр.

Фотография паломничества. Белые стены, древний городок на Волге, солнце в глаза, реки не видно, но она близко, и они, обвеваемые свежестью, жмурятся и улыбаются. Родители моложе, будто снят тончайший слой с их теперешних лиц: отец в подряснике, трогательно-лохматый, мама в тёмно-бежевом длинном платье, совсем ещё мелкий, рыжий гном Тимоша в стоптанных кедах и он, Лука, значительный, собранный, неуловимо похожий на Тимошу нынешнего.

Нет, нет, всё-таки родня, признавал он бессмысленно и беспомощно, увеличивая лица и давя из себя жидкое дерьмо.

Когда он мыл руки, мобильник лежал на краю ванной, но смотреть на всё ещё открытую фотографию не хотелось, как на порноснимок, только что утративший смысл.

Лука вернулся наверх. Вместо чтения была переменка, папа загадывал шарады.

– Слюной! – воскликнул Тимоша, и Лука понял, что отец спрашивал про исцеление слепого.

– А чем до этого казались ему люди?

Лука знал ответ, но решил сдержаться. Хотелось сказать, ужасно хотелось, ответ был неочевидным и поэтичным, но в папиных вопросах был какой-то семинаристский уклон. Наверняка папа не оставил планов вместо филфака отправить его учиться на попа.

– Ну же!

– Деревьями… – не вытерпел Лука.

– Молодец! А по воде какого озера ходил Спаситель: Геннисаретского, Галилейского или Тивериадского?

Все задумались, и папа засмеялся:

– Это одно и то же. Ладно, читай дальше, – он смежил веки.

Оказалось, Тимоша зашёл уже далеко:

– And whosoever shall say to his brother, “Raca!” shall be in danger of the council. И тот под угрозой суда, кто скажет брату своему… – он замялся.

– Пустой, – быстро перевёл Лука.

– Тебя не спрашивали, – буркнул братик.

– Кто же скажет брату своему: «ракá», подлежит синедриону, – веско, с оттенком бахвальства воспроизвёл отец, – а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной.

– А что это значит? – спросил Лука, всё ещё стоя в проёме балконной двери. – Если мой брат меня дураком назвал, значит, ему в аду гореть?

Отец распахнул глаза, приподнимаясь на локте, с выжидательной усмешкой:

– Это пусть тебе Тимофей объяснит.

– Ты первый всегда обзываешься, – сказал Тимоша.

– Не, что ты пустой – это я могу иногда упрекнуть.

– Рака, – кивнул отец. – Тоже нехорошо. Нельзя такое говорить.

Тимоша звонко подхватил, сверкая карнавальными глазами:

– Лук-ка – рак-ка-ка…

Он издал первый звук заливистого смеха, но тут же отец, сорвав с головы свитер, замахнулся на него.

– Не смей издеваться над святыней!

Тимошино личико исказила гримаса немедленного плача.

– Ну, ну, – отец уже смял его в объятиях. – Ну, прости, я же это из любви. Мне просто больно, когда ты так… Нельзя оскорблять Бога…

– Я… я… не оскорблял…

– Лука, иди к нам! – позвал отец.

Лука осторожно и неловко обошёл их и сел рядом с отцом, который приобнял его левой рукой, правой вороша волосы мокро и резко заикавшего Тимоши.

– Вот вам поклевать, – на балкон зашла бабушка, держа перед собой белую пиалу, полную клубники. – Ой, что с тобой?

– Ничего, – Тимоша икнул и вытер глаз кулачком.

– Нашу крошку обижать мы не можем позволять, – напел отец Андрей и, смяв двумя пальцами большую, раздвоенную клубничину, вложил Тимоше в сырой ротик, и он, опять икнув, послушно зачавкал.

Отец всегда напевал этот стишок, идя на мировую. Когда Лука был поменьше и отец его наказывал – нет, не ремнём, ремня в семье не водилось, чаще всего вспышкой гнева – и доводил до слёз, он, затем смягчившись, ласковым, насмешливым голосом тянул эту самоделку.

– Давайте дочитаем главу, – показал он на книжицу в сизой коже.

Тимоша зашелестел прозрачными страничками, отыскивая роковое место, и наконец, водя пальчиком под мелкими буквами, вывел хрустальным голоском:

– And whosoever shall say to his brother, “Raca!”

Бабушка внимала умильно, неподвижно держа перед собой пиалу со свежим розовым разводом по краю.

– Ты переведи! – отец мудро прищурился на Луку, который, вздрогнув, чуть не сполз на пол от резкого спазма:

– И кто скажет брату своему… – он скорчил рожу, вцепившись растопыренными пальцами в раздутый живот.

– Болит? – тревожно замигала бабушка.

– Болит.

– Я тебе уголь принесу.

– Я щас… – Лука вынес своё тело с балкона и, пересекая отцовский кабинет, услышал жалобно звенящий вослед голос брата: «Он не перевёл!»

На кухне он проглотил несколько чёрных таблеток и запил их кипячёной водой под бабушкин причет, споривший с бурчанием в его желудке:

– Что же ты съел такое? Может, салат скис. Или руки не помыл как следует. Ты когда покакаешь, не спускай, меня позови, я посмотрю, какое оно у тебя!

– Ты мне ещё горшок принеси! – Лука улыбнулся.

– Ой, я тебя таким вот подмывала, – и она продолжила выпытывать про сегодняшнюю еду и качества недавнего стула, бесцеремонно щупая ему лоб и живот.

Эта родная, неприлично-свойская речь словно бы рассеивала внутри него бурю, и, ощущая, как плавно отпускает и живот, и саму душу, он взглянул на бабушку новыми, вернее старыми, вернее совсем ранними, детскими глазами.

Её неисправимая нецерковность, и то, как она просила, чтоб его не лишали выпускного, и была готова дать ему денег, и пыталась узнать про Лесю, и её вечная забота – всё это сложилось воедино, и Лука воззвал быстро и страстно, из глубины ноющего живота и тоскующего сердца:

– Бабушка, я совсем один!

Никогда раньше у него не было потребности как-то специально ей открываться, всерьёз с ней советоваться о чём-то, он болтал с ней снисходительно и легкомысленно, не задумываясь о праве быть услышанным или о её способности его понять. Да и весь год, кроме летних месяцев, жили они поврозь, и Луке не приходило в голову делиться с ней своей жизнью, а она особо не докучала расспросами. И только теперь он осознал, что это, возможно, единственный его союзник.

Они переместились в её вечно тенистую комнатку в глубине дома, обставленную просто, с иконкой на столе и несколькими акварельными натюрмортами по стенам, нарисованными мамой. Лука прислонился к столу, а бабушка присела на кровать, где в складках одеяла валялись какая-то пёстрая газета, очки и радиоприёмник.

– Понимаешь, он меня достал. Они меня просто… – было понятно, кто такие он и они, Лука стал подыскивать сильное слово и бросил первое попавшееся: – просто убьют. Это из-за них я такой… – опять нужно было слово, и, вспомнив, что бабушка всегда желала ему: «Главное, будь счастливым!», Лука подытожил: – несчастный.

– Что с тобой, деточка? Не надо так говорить. Ты же такой умный, такой симпатичный, так хорошо все экзамены сдал. Ты моя гордость.

Бабушка заворковала утешительно и сладко, но Лука категорично помотал головой.

– Меня загнобили, понимаешь? Я просто как придурок потерял свою любовь. А теперь она с моим лучшим другом. А этим, этим… – подыскивая слово, он повёл рукой и оглянулся на стену, как бы обрисовав круг домочадцев, – ничего не объяснишь.

– Значит, это была ненастоящая любовь, а он не был тебе другом, – бабушка выцепила главное и тяжело вздохнула. Лука на миг пожалел, что в православии нет женского священства и он не может ей исповедоваться. – Деточка, я тебя очень люблю и жалею. Не переживай так. Жизнь состоит из ударов. Знаешь, удары хороши тем, что позволяют лучше разбираться в людях.

– Особенно в этом человеке, – Лука показал пальцем на потолок.

Она поняла мгновенно:

– Он очень хороший. Но он очень верующий, и ему очень хочется, чтобы все тоже были такими. Поэтому он бывает строг. Но это очень добрый, очень образованный и воспитанный человек.

Бабушкины задушевные «очень» смягчали и утишали страсть трещёточным «ч-ч-ч», как будто над младенцем, который не хочет спать, но Лука уже вырос.

– Я ему не верю, – он опять взмыл пальцем вверх и прицелился в задумчивое голубое небо за окном. – И ему тоже!

– Ты про кого? – на этот раз уточнила Наталья Фёдоровна.

– Даже если он есть, то что? Я не понимаю: зачем? Зачем верить? Понимаешь?

– Как зачем… Чтобы в рай попасть? – робко спросила она.

Бабушка была не сильна в таких вопросах и, в отличие от других домашних, вряд ли бы обиделась на его безбожие, и сейчас Лука почувствовал свою выигрышную силу.

– И что такое рай? Может, он мне не нужен.

– Ну в ад же ты не хочешь, – она издала примирительный смешок.

Лука подался вперёд:

– Но если я попаду в ад, а ты в рай, значит, ты меня не любишь?

– Почему? – в её глазах промелькнул смутный страх.

– Потому что тебе всё равно всё будет по кайфу. Что это за вечное блаженство? Как можно наслаждаться раем, если твой внук в это время мучается в аду?

Бабушка замолчала, сосредоточенно смаргивая, и наконец грустно спросила:

– Ты что, потерял веру?

– А ты? – взорвался Лука, ощущая, как снова сводит в желудке. – Ты, что ли, верующая? Да ты в гороскопы больше веришь. Думаешь, папа верующий? Ему просто нравится всеми командовать. Мама? Она всю жизнь всё за ним повторяет…

– Болит? – перебила бабушка, взволнованно следя за его рукой, которой он держался за живот.

– Болит.

И тотчас он выскочил из комнаты и спрятался в туалете, куда её, конечно, не пустил, хотя она и стучала.

– Ты только покажи сначала! – её трепещущий голос потонул в шуме воды.

Лука давил на тугую кнопку сливного бачка, чувствуя себя жестоким и свободным, самому себе отпускающим грехи.