Дачные дни. Всё гуще зеленело вокруг, и на стол подавались бабушкины натюрмортные супы из крапивы и сныти.

Приближалась та самая дата в мае, когда надо сдавать ЕГЭ.

Все ночи после того, как монах пытался вскрыть чердак, Лука спал скверно, а ночь накануне экзамена вообще провёл в бреду, будто с температурой. Он представлял Лесю и их примирение: он разыгрывал во множестве вариаций, как к ней подойдёт, и что скажет, и что ответит она, и что скажет он. Потом он принуждал себя отвлечься от этих сценок, чтобы заснуть, но тут же принимался перебирать бесчисленные комбинации заданий и сочинений. Толстой, Достоевский, Есенин, Ахматова и ещё десятки других, отражаясь в ярких зеркалах, то танцевали парами на разный лад, то отскакивали друг от друга, и Лука едва поспевал за ними бессонными глазами, судорожно вспоминая заученные цитаты.

Кто ему выпадет и что?

За что Воланд избил Чацкого? Почему Каренина ушла к Макару Чудре?

Лука несколько раз в серых сумерках безвременья подбегал к подоконнику и проверял будильник в телефоне. Наконец из ватной мути запищал мобильник, раздраживший нервы гораздо больше, чем если бы Лука спал. Он опять подбежал к подоконнику и выключил звук, жмурясь на серебристо-серый свет.

Бабушка, когда он спустился вниз, уже звякала у плиты. Она накормила его горячим геркулесом и дала с собой пакет с бутылкой воды, бананом и бутербродами с сыром.

На ЕГЭ Лука оделся по-парадному. Накануне он выглаживал стрелки на чёрных брюках через старую простыню, мама возилась с белой рубашкой, а бабушка, смиренно встав на колени, натёрла вонючим кремом туфли.

В Москву его везла Надя, которая молчала всю дорогу, но иногда хмыкала, и в этом хмыканье слышалась неприязнь.

«Что ей не нравится? – думал Лука. – Наверное, что пришлось везти меня. И вообще, она считает меня пустым местом».

Экзамен проходил в чужой школе у метро «Фрунзенская».

Они долго не могли её обнаружить, петляя узкими проулками, как вдруг Лука увидел скопление молодых людей. Те стояли отдельными кучками, приехавшие из разных школ. У многих, как у Луки, белел верх и чернел низ.

– Вот! – Лука узнал фигуры жавшихся друг к другу возле крыльца белёного здания, и в нетерпении опустил стекло.

В мутноватое тёплое небо взлетали нервные смешки. Он нашёл глазами Лесю – воздушная тонкая блуза и облегающая юбка-карандаш. Лука представил, что под этой тёмной юбкой спрятан ворох шпаргалок. Она покачивалась, тараторя, между Катей и Егором, и тут Егор наклонился и что-то смахнул с её лица, а потом обнял за плечо. И легонько потряс. И прижал. Несколько убийственно простых движений. Мат в три ошеломительных хода. Лука отпрянул, давя кнопку, и теперь разглядывал их сквозь поднятое затемнённое стекло. Он её обнимал – как никогда раньше не посмел бы, как даже Лука её никогда бы при других… это было невероятно и банально… сценка ада во дворе незнакомой школы.

– Ты будешь выходить или нет?

Лука чуть не бросился на Надю. Несколько фраз мелькнули перед ним – огненными хвостиками молниеносных строчек: «Вези меня обратно! Выпусти меня! Дави их!»

Леся стала пританцовывать, что-то вдохновенно затирая Кате, Егор безмятежно отлепил свою руку, готовый в любой момент её прилепить, – Лука открыл дверцу и вышел к ним.

Он не смотрел никому из них в глаза, но и не опускал взгляд, он просто слепо ухмыльнулся, чувствуя рот резиновым, как от заморозки.

Леся даже не повернула голову.

– О! Привет! – сказал Егор и, шагнув навстречу, небрежно протянул ту руку.

Лука, как в каком-то старинном романе, спрятал руки за спину и, не разжимая зубов, выдал сдавленно, но чётко:

– Отойди от меня.

И отошёл сам, услышав за спиной насмешливое: «Больной!»

Ощущая себя собственным двойником, автоматичный и пустой, он заметил двух других девочек из класса, неразлучных подружек, и прибился к ним. Вика по кличке Свинка Пеппа из-за вечно розовых щёк и Света просто Света. Пеппа спросила, где пропадал, он ответил тупо и односложно, и они, будто его и не было, вполголоса продолжили о том, что в прошлом году в ВК слили фейк из Владивостока, а народ повёлся и запорол литру. «Дно ваще!» – хохотнула Света, зажимая себе рот.

«Дно! – подумал Лука с ужасом. – Действительно! Это же полное дно!» Его подташнивало, отрывистый пульс отдавался в ушах гулким звоном, напоминавшим отдалённый благовест.

– Ты что, не слышишь? Я тебя зову! – это была их классная руководительница, непривычно ярко накрашенная биологичка Замыслова. – Сдаём телефоны, ключи и всё металлическое.

Она распахнула прозрачный пакет, и Лука, выключив, опустил свой телефон в тесную компанию к другим мобильникам и ненароком коснулся знакомого айфона в чехле с мерцающими розовыми блёстками.

– Что ж ты такой бледный? – спросила Замыслова весёленьким голосом. – Тебе-то уж точно Бог поможет!

Сквозь тугой гул, наполнявший слух, прорвался мерзостный звук шуршания. Не выдержав и глянув краем глаза в сторону этого вызывающего звука, Лука увидел, как Леся и Егор поедают горстями чипсы из пакета, к которому тянулись другие руки. Несколько жёлтых лепестков упало на асфальт.

Захотелось закрыть уши ладонями.

Не в силах стоять рядом со всем этим, он поднялся по ступеням к серой доске с именем какого-то героического выпускника и стал сосредоточенно читать, не понимая, что читает.

Из двери школы появилась тётка в двубортном пиджаке, со взбитой белёсой прической, и подала возглас:

– Проходим на экзамен! – жестом приглашая всех в здание.

Лука вошёл в школу первым. Его взгляд почти сразу же упёрся в странное и смутно знакомое слово Артоболевский – на стене висел список с фамилиями и выпавшими по компьютерному жребию номерами кабинетов. Предъявив паспорт, он прошёл через металлическую рамку, которая тут же пронзительно зазвенела. Замер, вернулся, прошёл снова, опять зазвенел под вздохи и смешки нараставшей очереди. Пожилой мрачный охранник подсказал ему снять часы.

Пропустив трёх подряд незнакомых ему школьниц, Лука вошёл в класс – портреты писателей по стенам, исчерченная мелом доска, за учительским столом женщина в прямоугольных очках. Рассаживались каждый по отдельности, в шахматном порядке.

Он сел у большого окна, в котором зрело зеленел май. В дверь продолжали заходить школьницы. Сутулясь и прихрамывая, вошёл мальчик в вельветовом пиджаке. Лука закрыл глаза и стал строить стену, кирпичик за кирпичиком. Он видел этот приём в каком-то американском фильме про аутиста, который так успокаивал себя, когда случалось неприятное.

Кирпичики плавились и таяли, как шоколадные.

Он открыл глаза, и тут же вошла Леся, маленькая, ладная, вся сияющая.

От внезапности он кивнул ей, на долю секунды забыв про всё. Она посмотрела сквозь него, повела плечами и села за парту.

Конечно, из всех возможных кабинетов компьютер именно её поместил в один с ним.

«Божья воля», – горько усмехнулся Лука.

Тишина, ожидание, кто-то сморкнулся и пугливо оборвал звук.

– Здрасьте! – в кабинет влетела долговязая молодая дама. Она сунула что-то увесистое той, что в очках, и так же стремительно пропала.

Тишина, ожидание, чьё-то щёлканье ручкой.

Та, что в очках, разрезала большими ножницами клеёнчатый пакет и высыпала из него конверты, утешительно, как врач перед операцией, приговаривая: «Не волнуйтесь, это всего лишь экзамен». Она побрела между рядами, Лука получил конверт и мгновенно открыл его, извлекая листы. И только начав заполнять квадратики бланка, он обнаружил, что руки у него дрожат и полны влагой.

Если ночью мысли о Лесе и экзамене мешались, не давая спать, то сейчас он понял, что вообще ничего не соображает.

Он скользил глазами по заданиям, на которые был натаскан… Проза. Шолохов. Поэзия. Рубцов. Вроде бы понимая всё по отдельности, он не мог взять в толк, что от него требуется, и наконец стал выбирать тему сочинения.

«Слово о Полку Игореве»…

«Гроза»…

Лука не знал ни одно из произведений достаточно хорошо, но решил писать на третью тему «Почему любовь в изображении Бунина трагична?» без черновика, набело, короткими предложениями, чтобы избегать ошибок.

«Любовь», – он поставил точку. В голову лезло отцовское «…долготерпит, милосердствует…», но вместо этого он написал: «А если она несчастная? Но может быть, несчастная любовь – самая сильная», – подумав, добавил: «и настоящая», – и поставил вопросительный знак.

Леся сидела за второй центровой партой и аккуратно водила ручкой, как бы вышивая. Он смотрел на неё наискосок, с парты у окна, видя обнажённую смуглую шею.

«О любви Иван Алексеевич Бунин писал много. Герои его рассказов несчастны. Герой рассказа “Солнечный удар” не может забыть ту, которую встретил. Он не может простить себе то, что её упустил. Она… – Лука помнил этот рассказ, но не помнил, как кого звали, – …вроде бы совсем близко, но её уже не догонишь».

«Нас не догонят!» – заиграл в ушах невидимый айпод, и Лука снова посмотрел на Лесю. А что если подойти к ней и поцеловать – быстро, нахрапом, куда получится, в рот, в лоб, в скулу, неважно, и выскочить из кабинета в открытый космос…

Доказать ей.

«Герой рассказа “Митина любовь”… – Чёрт, как его звали? Понятно, что Митя, а фамилия?.. – …внезапно обнаруживает подлый обман и не может понять, как она могла так поступить, та…»

«Как ты могла, подруга моя?» – завихлялся в памяти попсовый голосок, и, докрутив песенку до отчаянного всплеска, Лука продолжил: «…которую он любил больше всего на свете».

«Герою рассказа “Митина любовь” так больно, что он убивает себя, чтобы прекратить эту боль своего разбитого сердца. А в рассказе “Грамматика любви” помещик после смерти любимой горничной Лушки думает только о ней. Гром гремит – это Лушка. Войну объявили – это Лушка».

Лука высунул кончик языка от усердия, на миг увлёкшись, довольный своей памятью, но тут же вспомнил другое, главное. Егор её обнимал, тискал, как хозяин, это не могла быть случайность, раньше такое было немыслимо. Значит, у них… Конечно, у них отношения. Они спят без проблем. Они же не Лука. Егор так отомстил. За книги. Поссорились, значит, руки развязаны. Не оставаться же Лесе одной. А Луку списали, как будто его и не было. Но какая же тварь Егор, ведь был другом. А ещё и руку протянул. А Леся… Вот так легко предать всё… Может, спросить её прямо сейчас? Ты что – Иуда? Кровь прихлынула сухим ожогом к лицу, как будто он уже крикнул.

Лука поднял руку, попросился выйти, учительница кивнула. В коридоре было тихо.

– Молодой человек, туалет не там! – настиг его обвинительный голос.

Лука пошёл в обратную сторону мимо надзирательницы, сидевшей посреди коридора за школьной партой.

Он знал: в туалетах устраивают обсуждения, достают телефоны, книжки и учебники, а ещё ходили слухи, что тех, кто спалился в классе на подглядывании, учителя вербуют и посылают в туалет на разведку, чтобы заложили других.

Туалет оказался пуст.

В заднем кармане лежали три бисерно исписанных бумажных клочка, но он не стал их доставать: в шпорах были ненужные сейчас стихи.

С некоторым удивлением он увидел в зеркале обычное, будто бы ничуть и не взволнованное, даже сонное лицо, те же тёмные глаза с красными ниточками, тот же чуть кривящийся рот и пробивающиеся усики – и стал умываться холодной водой.

Когда, перейдя в их школу, он впервые её увидел – был поражён мультяшной трогательностью. Ему сразу захотелось взять её под защиту. И всё-таки он не решался пойти с ней на сближение. Лука неплохо общался со многими в классе, но превращался в оловянного солдатика, едва Леся возникала рядом.

Однажды, услышав, что летом он поедет в итальянский город, где покоятся мощи Николая Чудотворца, она смешливо попросила: «А привези мне оттуда какое-нибудь чудо!» В Бари Артоболевские накупили иконок и флакончиков с миром, определив, что кому в подарок, но Лука настоял на ещё одном прозрачном флакончике, мыча с мольбой: «Ну мне надо, ну…» Первого сентября он даже взял эту благовонную бутылочку с собой, бережно засунув в тугой кармашек рюкзака, но, увидев полыхнувшие ожиданием глаза Леси, сам себя не понимая, по-отцовски строго приподнял брови: «Привет…» – и прошёл мимо.

Этот флакончик со стёршейся наклейкой-иконкой и смутно различимыми буквами SAN NICOLA до сих пор хранился у Луки дома, глубоко в прикроватной тумбочке. Он никогда не рассказывал Лесе про эту историю, даже когда они начали встречаться.

Неужели взаимность таинственно предначертана? Или он завоевал её напряжённым безразличием, взял игнором?

Нет, ничего бы не получилось, если бы не она сама.

Лука вернулся в класс и, проходя на место, не удостоил её даже взглядом.

Перечитал написанное. Упёрся в бумагу острием и медленно продолжил: «Не только сильный пол страдает у Бунина. В рассказе “Холодная осень” женщина всю жизнь вспоминает жениха, которого она не может вернуть. Он уехал на войну и погиб. Почему Бунин писал именно о несчастной любви? Я могу только повторить свою мысль, что человек с несчастной любовью имеет самые сильные чувства».

У них в лицее стали проходить древнерусскую литературу. Лука с наслаждением купался в летописях, житиях, сказаниях, которые им задавали. Он мгновенно проникался духом этих произведений, как будто историями из жизни его семьи, и легко схватывал язык, для него живой.

Как-то Леся позвонила ему, и он, успев испугаться, сбивчиво стал объяснять непонятное ей из «Жития протопопа Аввакума». При этом он почему-то заперся в ванной. С тех пор так и повелось: если дома был не один, то говорил с ней из ванной.

А через неделю она подошла к нему на переменке:

– Мы сегодня идём в Сокольники гулять. Пойдёшь с нами?

– Кто мы?

– Ну мы с Катей, Ваней… – она зачем-то крутила туда-сюда лямку рюкзака на плече.

– А что там делать?

– Ну, там весело. Кино под открытым небом.

– Не, я не могу, – и он зачем-то скучно добавил: – Сегодня пяток.

– Пяток? Ну ок! – она пожала плечами, ничего, очевидно, не зная про Страстную пятницу.

На той же переменке его придавила к стене рослая Катя Малышева и затараторила:

– Думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь? Чё ты её морозишь? Не видишь, что тоже ей нравишься?

Лука молчал, оглушённый.

Ещё неделю спустя они уже бродили по Сокольникам вдвоём, поедая рожки мороженого и уклоняясь от пролетающих на великах и роликах, а потом, сидя на деревянной скамье, каждый под своим пледом, рассеянно смотрели на экран с каким-то французским артхаусом.

– Абсолю, – весело повторила Леся за киношной героиней с голыми плечами и чёрным чокером на шее.

– Абсо-Лю, – сказал он, инстинктивно закрыв глаза, и их рты слиплись.

С тех пор она стала «Лю».

Лука провалился во влажную и жаркую, затрепыхавшуюся тьму. Он был слишком застенчив, он никогда не целовался, всё случилось помимо его воли, словно кто-то третий мягко взял их головы и соединил.

Правда, потом Леся скажет, что это она его поцеловала.

Лука боялся открыть глаза и остановить движение губ, и ему не верилось, что всё прямо сейчас происходит с ним, с ними – то, что он столько раз воображал – страшное и прекрасное таинство. Он принимал этот долгий, первый в жизни поцелуй как огненное, но не опаляющее причастие со вкусом персикового айс-ти, который она перед этим тянула из трубочки.

Она по-кошачьи, в нежной истоме выгнула спинку. Он хотел погладить её по этой спине, но не решился, хотел поиграть рукой в длинных волосах и тихо зашептать «Лю», но вместо этого просто извивался губами, прикованный и паникующий.

Лука не знал, что положено дальше. Вдобавок проклятое возбуждение, которое он пытался унять мозговым приказом, опасаясь, что девочка заметит, и ощущая себя всего нелепой деревяшкой.

Их поцелуй оборвал зритель, который прошёл мимо, возвращаясь на своё место.

– Блин, – очаровательно обвинила Леся, – у меня из-за тебя линза выпала.

Не досмотрев фильм, они побрели дальше по парку и в следующий раз поцеловались лишь через неделю, после уроков, в сумрачном кинозале «Октября»: этот поцелуй был вкуса солёного попкорна, или, как она говорила, попика.

«Такой человек разрушает себя, сходит с ума, но думает о высоком, а не о земном. Он всё время летит, как звезда по небу. Мне кажется, что каждый рассказ Бунина о любви освещён огнём падающей звезды».

Он вышел с экзамена в полной уверенности, что провалился.

На обратном пути Надя включила диск с тягучим, горестным и нежным пением монахинь Пюхтицкой обители.

Бабушка очень расстроилась, что банан и бутерброды остались нетронутыми в запотевшем парнике пакета.