Лука лежал на спине и не мог заснуть. Привычная дачная постель казалась ему жутко неудобной. Подушка была жёсткой и твердой и не поддавалась размягчению, сколько он ни взбивал её, а телу было мало места, возможно, потому что он вдруг осознал, как подрос. Он ворочался, скрипя пружинами, то упираясь теменем в деревянную спинку, то ложась наискосок, то подтягивая ноги, иначе они зависали над полом. Едва он начинал забываться – вздрагивал и снова калил голову мыслями.

Лука как будто принял на себя тайну чужой исповеди, груз неясного и ужасного обвинения. Как тут заснёшь…

Папа и блуд? Нет, такое невероятно. Папа – неиспорченный, чистый. Он менялся в лице от любого непристойного намёка.

И ведь не у кого развеять сомнения. Подойти с этим к папе? Немыслимо.

Он думал о человеке, оставшемся ночевать внизу, в гостиной, продолжая их лесной путь и разговор. Не став с ним спорить, он как будто перешёл на его загадочную сторону, сблизился с ним ещё больше. Может быть, действительно поехать за ним туда? Опасно, конечно. Но там, наверное, за неделю – впечатлений на целую книгу.

Родители не отпустят точно. Впереди экзамены. А вот когда Лука поступит, станет проще. Тем более в конце лета ему восемнадцать. Были бы деньги, он поселился бы отдельно, хоть на самой окраине, и жил бы как хочет, и ездил куда хотел. И Лесю смог бы пригласить. Но он пока не заработал ни рубля, что-то подкидывала мама или бабушка. Старик-писатель рассказывал, что когда-то получал прекрасные гонорары. Сейчас они небольшие, и всё же от публикаций кое-что собирается.

И тут же Лука вспомнил, как Иван Антонович иногда ни с того ни с сего начинает чесаться – скрести грудь, плечи, шею, весь дёргаясь под своим вечным костюмом-тройкой, – ухмыльнулся в темноту, и следом память зацепила слова отца Авеля о болящих.

Они и правда были вокруг, привычные и всё же очевидно особенные, те, о чьей болезненности он почему-то не задумывался, наверное, из-за того, что в его семье не принято замечать такие вещи.

Чудиков было полно, но встречались и те, чьи истории болезни кончились крахом.

Лука ворочался с бока на бок, и с каждым поворотом вспоминалась новая история…

Марина Васильевна, симпатичная, строгая дама, кардиолог, казавшаяся воплощением нормальности. Она охотно, с тихой улыбкой рассказывала, что на неё навела порчу любовница мужа, и оглушительный голос в голове приказывал: «Кинься под трамвай!» В отчаянии вбежав в первый попавшийся храм, она обнаружила себя рыдающей под иконой. Стала усердной прихожанкой и даже привела к вере дочь, часто гостила на даче, помогала в саду, ездила с бабушкой на рынок и привозила ей капли от сердца, но вдруг сама захворала – примолкла, поджала губы, поблёкла и не смогла креститься, потому что правая рука у неё не поднималась. Отец Андрей навещал Марину Васильевну и мазал бессильную руку елеем, а однажды Лука услышал от мамы: «Марина Васильевна попала под машину», – и даже приняв, что это несчастный случай, подсознательно понимал: демон вернулся.

А крёстная… Его крёстная Инночка! Говорили, когда его крестили, она поднесла и приложила младенца к каждой иконе в храме. Он любил крёстную доверчиво, ощущая жаркие волны её любви. Цыганистая, космато-седая, она была доброй и жертвенной соучастницей его детства, его игр, болезней, прогулок, чтения. Она жила в приходском доме, где завесила и оклеила все стены бумажными иконами, и там же проводила воскресную школу для взрослых. Луке было четырнадцать, когда она призналась задушевным полушёпотом: «Лапусенька, ты знаешь, мне всё время так плохо, и у меня одна мысль: напиться таблеток и не проснуться». Он растерялся от её слов, так они были пугающи, и стал неловко отговаривать. Вскоре её захватил раскол, затеянный чукотским архиереем Диомидом. Тогда прилюдно на трапезе она обличила отца Андрея за то, что тот не борется со священноначалием, и, сказав ему по-библейски: «Отрясаю ваш прах от ног моих», – уехала в дом возле Дивеевского монастыря, к другому батюшке, истинному воину. Лука с тех пор её не видел. Он слышал лишь, что она в какой-то момент перестала есть и умерла в сумасшедшем доме. От истощения. Он её ужасно жалел, но не мог об этом думать долго.

А эта Анечка, свечница… Он спал и не слышал звонка в дверь, и от него, тогда ещё маленького, всё скрыли. Но утром, когда мама повела его в храм, снег был окрашен розовым, почему-то не алым, а розовым. Дворник, отгоняя собаку железным листом лопаты, поднял голову: «Это ж с вашего…» – Лука тоже поднял голову и увидел открытое окно лестничной площадки. «Кто?» – «Не знаю. Кошка чья-то», – мама взяла его за руку. «Чья?» В храме он не заметил исчезновения Ани. Но через пару дней по секрету другой алтарник рассказал ему, что её больше не будет, она, оказывается, выкинулась у батюшки под окнами, и её уже отпели. Да, самоубийцу. Душевнобольных самоубийц отпевают. Ведь не она себя убила, а вселившийся в неё дьявол.

Наверное, и Надя болящая. Похоже на то. Что у неё в голове? Во что и почему она верит? Зачем отдала свою жизнь их семье? То-то она так молчит, как будто что-то затевает, всегда напряжена. А если пружина однажды разожмётся? И что тогда произойдёт? Начнёт сыпать яд в еду или схватит нож?

Лука ворочался, а дом трещал, хрустел и щёлкал, как будто потягивался, пробудившись. Луке представилась тайная связь между домом и его обитателями: он оживал, напитываясь их снами.

Луке показалось, что кто-то крадучись поднимается по лестнице, надавливая на ступени, как на клавиши немого электропианино. Может, они сами так обменивались между собой глухими деревянными нотами, или это вынюхивала мышей ночная охотница Чича.

Наступило затишье, Лука повернулся на бок к стене и вдруг услышал новый кошачий звук. Чича – он уже не сомневался: это была она – куда-то скреблась, как если бы заметала содеянное лапкой.

За окном одиноко и отрывисто загавкала собака.

Чичины старания немного отвлекли Луку от бессонных мыслей. Он лежал, гадая, куда же она скребётся, и наконец удивлённо сообразил, что это позвякивает большой замок на крышке люка, а значит, она вскарабкалась по лесенке под самый потолок и там ещё и умудряется бить лапкой.

Лука усмехнулся, умиляясь её акробатической ловкости. Она много куда забиралась, но такого раньше с ней не случалось. Ему немедленно захотелось заснять это цирковое шоу. Раньше бы он отправил снимок мяукальщице Лесе, которая бы, конечно, умилилась тоже.

Он слез с кровати и, тихо ступая босыми ногами, взял телефон с подоконника, включил вспышку, подобрался к двери. Лишь бы не спугнуть… Надо открывать осторожно, медленно…

Лука опустил ручку, Чича остановилась, он замер, держа ручку опущенной, дождался продолжения когтистого скрежета и стал мягко выталкивать дверь плечом.

Дверь всхлипнула, распахнувшись.

Лука тотчас нажал на телефон, направляя его вверх: тьму разрезала белая молния, обнаружив вместо кошачьего силуэта – человечий.

Лука громко вскрикнул: «Вы кто?», с грохотом уронил телефон и врезал по выключателю. В электрическом свете на лесенке под потолком скрючился босой человек в знакомых трениках.

Он показывал Луке, чтобы тот молчал, вместе с пальцем приложив к губам раздвоенную чёрную шпильку.

Слышно было, как нашаривает у себя тапочки Надя. Отец Авель спрятал шпильку в карман и проворно слез.

Повернулся ключ в папиной двери.

Отец Авель уже стоял на коленях, задрав бороду к люку и уставившись на его дощатую поверхность вдохновенно и потерянно, как в небеса.

На его голой груди курчавились чёрные, с проседью волосы, похожие на водоросли в морской пене.

– В чём дело? – папа щурился с порога.

– Ой, да это я от неожиданности, – пробормотал Лука.

Вышла из комнаты Надя в детской розовой пижаме, за папой показалась мама в халате…

Теперь всё выглядело так, будто монах стоит на коленях перед ними, моля о пощаде.

Он обвёл их вялыми глазами и сообщил тускло и бессвязно, заставляя вслушиваться в слова:

– Сон мне был… Дурной… Ну и меня потянуло… Тут, под алтарём… помолиться…

– Отец Авель, дорогой, завтра утром открою храм, и все вместе в нём помолимся! – пообещал хозяин, помогая монаху встать.

Все быстро разошлись по кроватям.

Лука лежал в своей комнате, слушая, как одиноко гавкает собака на улице, и пощёлкивает старыми суставами дом, и хмыкает, укладываясь, за стеной Надя.

А что же отец Авель? Хотел взломать чердак? Видимо, тоже болящий. Впрочем, бредовое происшествие только укрепило интерес Луки к этому человеку.

– А ты про него что знаешь? – в соседней комнате матушка положила голову на батюшкино плечо.

– То, что он о себе говорил.

– Как он в алтаре себя ведёт?

– Хорошо знает службу, – отец Андрей помолчал и с неохотой продолжил: – Только жалуются, что он много лишнего спрашивает.

– А ты паспорт его видел?

Отец Андрей не ответил. Золотистые блики лампады мерцали повсюду; поверх одеяла перекрещивались тёмные тени остроконечных растений; со стен зернисто поблёскивали оклады.

– Утром попроси показать!

– Божий человек. – Батюшка вздохнул и добавил: – Надеюсь, – и замолчал до утра.

Утром было не до паспорта.

Завтракали снова на веранде.

Бабушка, проспавшая переполох, беспокойно опекала гостя, предлагая ему то блинчик, то сырник.

Монах отказывался от еды, помалкивая и прихлёбывая кофе, с хмурым, красноватым и набрякшим лицом.

Дымилась гречневая каша, присыпанная творогом, и журчал энергичный речитатив радио. Из солнечного сада переменно свистели и чирикали птицы, казалось, образуя левый и правый хор.

– Тише!.. Сделай погромче! – приказал отец Андрей, и Тимоша крутанул колёсико.

Молодой мужской голос извещал о чём-то страшном, случившемся прошлым вечером в Одессе.

Отец Андрей ошарашенно взглянул на монаха.

– Что? Что случилось? – у растерянной бабушки выпал изо рта кусочек сыра.

– Люди сгорели, – отец Авель рассматривал своё чайное отражение. – Некоторые из окон прыгали.

За столом раздались горестные восклицания, и Луке показалось, что пение птиц стало громче и резче.

– Вы это ночью узнали? – спросила матушка.

– Сегодня.

– Вот вам и сон дурной приснился. Почуяли беду.

Монах сделал шумный глоток и отодвинул чашку:

– Всё по грехам.

После завтрака он сказал, что ему пора в Москву. Лука неотрывно смотрел, как они с папой целуются троекратно, подошёл под осеняющую десницу, в нерешительности, как бы желая что-то уточнить, но ничего не сказал, монах крепко обнял его и похлопал по спине, и вот уже высокие сапоги походно заскрипели прочь.

Лука взял со стола тарелку, положил в неё тарелку бабушки и, водрузив сверху чашку гостя, понёс их мыть на кухню.

– Что это с тобой? – удивилась бабушка.

– Подлиза! – хихикнул Тимоша.

Лука наклонился над раковиной, быстро и сильно водя намыленной губкой среди лопающихся пузырей, словно замывая какую-то свою вину.