Лука сидел на веранде с окнами, открытыми в сад, – между чёрной юбкой Нади и чёрным подрясником гостя.

– Есть какие-то новости от ваших? – мама разливала чай из свежей мяты по фарфоровым чашечкам, которые выставила нарядной стайкой. – Говорили с ними?

– Каждый день говорю.

– Неужели война будет? – у бабушки затрепетало веко. – Я вчера к соседке ходила, программу «Время» смотрела.

– Народ звереет, – отец Авель обвёл всех лучезарным взглядом. – Всего по телевизору не кажут. Знакомому вчера живот вспороли и в речке утопили.

Беспокойные ахи пронеслись над столом. Отец Андрей кашлянул и показал глазами на младшего сына. Отец Авель виновато пожал плечами, взял нож и стал неспешно размазывать черничный джем по хлебу.

– Знаете, что обидно, мы в этом году совсем черемши не ели, – сказала бабушка с той же переживательной интонацией, с какой только что спрашивала о войне. – А она скоро сойдёт. Мальчики, может, порадуете?.. Я бы на обед салат с огурцами сделала.

– Я схожу! – это был Тимоша.

– Окей, – с чуть меньшим энтузиазмом согласился Лука.

– Там есть одна полянка… – начала бабушка.

– Да знаем мы сто лет твою полянку, – Тимоша нетерпеливо задрыгал ногой. – Найдём, конечно.

– Нет, ты мне нужен, – вмешался отец Андрей неожиданно категорично, – мы должны английским позаниматься.

– Ну пап…

Лука перехватил перегляд священников, обмен каким-то безмолвным сигналом.

– Ой, а что у вас с рукой? – спросила бабушка.

– Обет, – монах спокойно пошевелил мизинцем со странным наростом когтя.

– Какой? – заинтересовался Тимоша.

– Не стричь до второго пришествия, – отец Авель насмешливо подмигнул. – Я бы сам в лесок не прочь… – он с тихим хрустом потянулся и обратил взгляд на Луку: – Можно с тобой?

– Пойдёмте.

– Вот и хорошо. В лес одному лучше не ходить, – матушка взболтнула чайничек, проверяя его наполненность. – Мало ли кого можно встретить.

Деревянный дом Артоболевских стоял на неровной изогнутой улице, по другую сторону которой начинался смешанный лес.

Сделав несколько шагов за калитку, мальчик и монах вступили на тёмную землю, засыпанную длинными выцветшими сосновыми иглами, напоминавшими спутанные сети. Поверх валялись свежие, неестественно яркие хвойные веточки.

Где-то в вышине угрожающе и тревожно поскрипывали деревья.

– Ну что, совсем тут закис?

Лука споткнулся о трухлявый пень и, решив, что спутник не увидел его кивок, всё равно промолчал.

Отец Авель попробовал снова:

– Достали тебя?

– Сами видите… – ответил Лука вполоборота.

– Ты думаешь, они тебя заточили, а они думают, что спасают.

– Они… Они мне всю жизнь испортили… Они меня увезли…

– От дивчины?

Лука обернулся:

– Кто вам сказал?

– Земля слухами полнится. Сосна напела.

Луке хотелось поскорее миновать этот зловещий скрип, но монах остановился и запрокинул бороду к неровному овалу ясного неба, в который окунулись верхушки деревьев.

– Ничего, скоро будешь жить как желаешь.

– Ага. Кто мне даст.

– Главное понять, чего ты сам хочешь. Ты ведь почти взрослый.

– Я мечтаю, только не смейтесь… – Лука посмотрел робко, – стать писателем. Но мне не хватает опыта. Кому интересен роман о церковной жизни? А больше я ничего не знаю. У нас в храме есть один писатель, старик, он всегда говорит: надо проездиться. А куда мне ехать и с кем? На днях у папы был священник, про тайгу рассказывал, зовёт в свои края… Но кто меня отпустит?

– Или ко мне едь, – отец Авель весело оскалил клыки. – Вот где жизнь. И смерть. Стремновато небось?

– Вы правда зовёте?

– Если не боишься.

Он подтянул подрясник и завязал узлом сбоку, около колена.

Все эти дачные дни Лука то и дело мечтал о побеге: затемно уйти на станцию, добраться до Москвы и поутру объявиться в школе – но ведь снарядят погоню, да и директриса была с отцом в сговоре, не хотелось выглядеть посмешищем перед классом, перед Лесей… Он даже представлял себя караулящим её на Остоженке у дома, но там охрана запросто сдаст в полицию.

Они вышли на полянку под огромными рогами дубов с жёлто-зелёными серёжками, где смогли наконец-то встать рядом.

Отец Авель заговорил быстро, покоряя сбитое дыхание:

– У меня тоже когда-то любовь была. Не дождалась из армии. Больше такой не будет. Столько времени прошло, а всё равно снится.

Лука нагнулся в стремительном поклоне и поднял дубовый листок.

Этот потемневший лист округлыми зубцами напоминал пушкинский бакенбард с обложки книги для поступающих.

– И ему с женщиной не повезло, – сказал Лука жалостно.

– Кому?

От смуглого листка, поднесённого к носу, сладковато повеяло тленом.

Лука скользнул глазами по бугристой, нежно обросшей весенней земле и воскликнул слышанное от мамы, даже её тоном, женственно-страдающим:

– Ну разве можно так мусорить!

Зелёная жестянка спрайта и красная колы своим наглым цветом бросали вызов всем оттенкам природы. Тут же лежало отбитое горлышко бутылки с забившейся внутрь землёй и затупившимися краями, уже частично обкатанное лесным морем.

– Идём, – подсказал монах, и Лука пошёл дальше.

Он заслонился локтем, протискиваясь сквозь цепкую заросль густого ельника, другой рукой придержав ветку, чтобы она не ударила идущего за ним, и вспомнил, как ещё недавно блуждал среди похожего, только снежного, ночного леса.

В сырой тени возбуждённо звенели ранние комары. Лука спешил к просвету, не разбирая пути, уклоняясь, отбиваясь и жмурясь.

Они вышли на новую поляну, и он вновь остановился, ощущая, что тот кошмарный лес накладывается на черты нынешнего, знакомого с детства, сбивая с толку и запутывая. Лука растерянно огляделся.

Непонятно было, где привычные, разведанные приметы. Куда запрятались две сросшиеся берёзы и мостик над ручьём?

Отец Авель расстегнул подрясник и, сложив, накинул его на плечи, оказавшись в мокрой голубой рубахе и серых тренировочных штанах.

– Как её зовут?

– Леся.

– Олеся?

– Просто Леся.

– Так не бывает. Может, она Александра? Ольга? Елена? Ксения? Может, Елисавета? Вариантов много… В крещении-то как?

– Она не крещёная, – признался Лука. – У неё отец казах.

И, чувствуя потребность в откровенности и то, что его будут слушать без осуждения, он стал рассказывать, как она ему долго нравилась, как он был поражён, когда понял, что нравится ей тоже, как они ходили в кино и просто гуляли, как у них были только поцелуи, а он всё равно вбивал запрос в интернете: «Поцелуй грех» – и видел, что, по крайней мере, об этом спорят и некоторые священники считают, что целоваться до брака можно.

– Лишь бы не поцелуй Иуды, – монах засмеялся.

Лука шёл, шурша и хрустя и рассказывая, что, когда гулял с Лесей по городу, всегда крестился на кресты храмов, она удивлялась этому, а он стеснялся, но всё-таки крестился, как принято у него в семье, потому что каждый раз вспоминал сказанное Христом: кто меня постыдится, того и я… А ещё он бывал у Леси дома и обедал с её родителями, но позвать её к себе и познакомить хоть с кем-то из своих, да просто сказать, что ему нравится девушка и он хотел бы её привести в гости, не мог. Потому что было бы стыдно, перед ней и перед ними. А в итоге получилось ещё хуже.

Они запетляли между ёлок, замшелых у оснований, с торчащими острыми сучками, и смолистыми подтёками.

…Она первый раз пришла к нему, но ничего не было, просто обнимались, ну да, сняла майку, тут все нагрянули из храма, начался скандал, он перепугался и не защитил её, а она ушла, обиделась и заблокировала его. Он бы с ней поговорил и помирился, если бы увидел вживую, но его увезли сюда.

Отец Авель обогнал Луку на призрачной тропке, затерянной среди свежих язычков растений и ржавых опавших серёжек.

– Любой срок кончается…

Его рубашка на спине покрывалась блёклыми солевыми разводами. Он подхватил на ходу обломок ветки, которым стал постукивать по стволам. Под влажным затылком, напирая на ворот рубахи, подрагивала розоватая холка.

– Да, так просто она тебя не простит, тут время нужно, и ты должен поменяться, – он ритмично постукивал и бросал слова через плечо, и Лука почти наступал ему на пятки, стараясь ничего не пропустить. – Надо тебе вырваться, тогда наберёшь новой силы. Вернёшься другим человеком. И её вернёшь. Если всё ещё захочешь…

Он ткнул магическим посохом в преграду. Лежачее дерево смотрело на них всеми своими кривыми сучьями.

– Я не знаю, где она, – сказал Лука.

– Кто?

– Черемша.

– А! Ну что ж ты молчишь? Мы уже десять раз её прошли. Идём, покажу!

Они развернулись, и отец Авель снова зашагал первым.

Он удивил Луку, оказавшись так зорок, что разглядел сквозь кусты эти изящно вывернутые заострённые листья. Их зелень светилась по-праздничному ярко. Вокруг поляны в солнечном союзе с черемшой перламутрово блестели берёзы.

Лука достал из кармана мятый целлофановый пакет. Монах вынул синюю пластмассовую рыбку, дёрнув которую с двух концов, обнажил сталь.

Оба сели на корточки, и отец Авель принялся резать стебли возле их красноватых оснований.

– Нет, ты не один страдаешь, – он смял в кулаке и резким ударом скосил пучок. – В церкви много страдающих. Особенно женщинам тяжело приходится.

Его движения завораживали ожесточённой лихостью, и Лука, не отрывая взгляда от ножа и срезаемой листвы, спросил:

– Почему?

– С ума сводят. Некоторых до смерти. У вас одна даже, по-моему, в окно выкинулась. Слыхал?

– О ком вы?

– Прихожанка ваша.

Лука задумался и сообразил:

– Свечница?

Отец Авель вздрогнул, как будто услышал непристойное слово.

– Помню, – сказал Лука. – Она мне однажды на именины подарила плитку белого шоколада.

Монах с силой воткнул острие в землю.

Синяя рукоятка легонько закачалась между стеблей.

– Разве кто-то виноват? – тихо спросил Лука.

– А разве нет?

– Она же была такой.

– Какой?

Лука зажевал клочок черемши, воскрешая подзабытый весенний вкус.

– Нет, ты говори, – лицо отца Авеля выражало чуткое внимание. – Болящей, хочешь сказать?

– Болящей, – Лука подхватил смягчающее слово.

– Не требуют здравии врача, но болящии. Ты не замечал, что вокруг одни больные? И кривые, и косые, и хромые, у кого сердце, у кого желудок. А мозги… – монах постучал гнутым пальцем по выпуклому лбу. – Церковь, она ж больничка, настоятель вместо главврача, причастие всё равно что лекарство. Помогает многим… А что для доктора главное? Не навреди! Но только не все такие. У нас что в церквях, что в больницах – везде одно и то же. Кто пациенток под наркозом того… Кто последние деньги тянет. Кто залечит. Какою мерой мерите, такой отмерено будет… В моём городе мужик врача зарезал, хирурга. Прям в кабинете. За то, что мать загубил. А как ты хотел? – он не дождался ответа, и, приглушая пыл, снизил голос и опять напомнил: – Не здравии, но болящии… Как говорится, мы в ответе за тех, кого причастили.

Лука понял не всё из того, что услышал, но подумал, что нездоровых вокруг и правда хватает. И, конечно, свечница была из таких.

Он посмотрел на монаха, заслонившись козырьком ладони, чувствуя, что тот ждёт от него чего-то, и почему-то добавил:

– Помню, как она свечки тушила. Двумя пальцами.

Откуда-то затрещала барабанная дробь дятла и так же неожиданно пропала.

– А как она к отцу относилась?

– Хорошо.

– А он к ней?

– Тоже.

– Его вообще прихожанки любят? – отец Авель как-то неприятно подмигнул, и Лука, ощущая неловкость, пробормотал:

– Ага.

– Ага, ага… – передразнил монах. – Ох, чего ты знаешь… – он вновь подмигнул и пошлёпал ладонью по кулаку.

Лука опешил, это был школьный вульгарный жест. Прямое хамство. Надо бы оскорбиться за отца. И он бы оскорбился в другое время, но сейчас… Он почувствовал, как покраснел и от осознания этого краснеет ещё больше.

Бывалым движением отец Авель стянул листы и отсёк у земли.

Лука схватил и подставил пакет и тоже принялся рвать черемшу.

Листья шелестели и мягко поскрипывали, окрашивая пальцы, которые становились желтоватыми.

Не вставая с корточек, они перемещались по поляне, как два бойца сумо.

– Папа всегда против блуда, – наконец сказал Лука.

– Пральна… Кто громче всех, те сами… – монах выразился нескладно, но его мысль угадывалась легко.

Пакет распух от листьев.

Они молча пошли обратно, переступая обломки молодых берёзок.

На опушке их встретило природное явление, незнакомое Луке, – с двух сторон текли два воздушных дыхания: тёплый прогретый воздух нежил правый бок, вероятно, застоявшись и запутавшись в прочных еловых зарослях, а слева, с открытой земли грубовато тянуло холодом, стынью, и эти лесные, похожие на морские, течения, казалось, даже разные по запаху, столкнувшись, перемешивались на тропе, по которой он шёл, всей кожей ощущая беспокойную двойственность.