Размеренность дачной жизни нарушило прибытие ещё одного гостя.

Отец Андрей, проснувшись, увидел неотвеченный звонок отца Авеля. Выяснилось, он уже бродит за забором – ему давали адрес, но больше из вежливости, и то, что он приехал без предупреждения, застало врасплох.

Монах сразу попросил хозяина об исповеди, и, взобравшись по узкой лесенке, они уединились на чердаке.

В солнечное время крыша быстро нагревалась, и находиться здесь можно было только утром или поздно вечером. Зимой же отец Андрей, если и служил, то поставив несколько обогревателей.

Вокруг остро пахло ладаном, потому что дым насквозь пропитал своды и стены и с каждой минутой становилось жарче.

Алтарь был закрыт лиловыми тканями, которые крепились на доски, обклеенные бумажными иконками. Эти завесы светились из-за солнца, бившего в слуховое окошко, и сквозь них можно было разглядеть неровный семисвечник – берёзовые бруски с налепленными сверху свечками, сейчас, конечно, не горевшими.

Отец Андрей зажёг под крышей большую лампу. Её заслоняла, свисая, жёлтая тряпица, которая оранжево засияла.

Из благоуханной полумглы проступали массивные стропила и узкий аналой.

– А чем ты заправляешь лампадки? – спросил отец Авель, вглядываясь в расставленные на низком столике бутылочки и небольшую белую канистру.

Отец Андрей задумался, словно это был вопрос из области схоластики.

– Подсолнечным маслом хорошо, но не всякое горит. «Золотая семечка» горит и «Олейна». Другие не будут гореть. У меня тут есть и парафиновое, греческое. За ним глаз да глаз.

– У тебя же всё… – понятливо кивнул отец Авель. – Искры достаточно, – и запрокинул голову к деревянному кресту, прикреплённому к перекладине под коньком. – Неплохо ты, отче, устроился. Правильная крыша…

– У деда моего был такой же храм. На Клязьме. Там и взяли. Это, можно сказать, о нём в память, – рассказывая о чердаке, отец Андрей всегда чувствовал особое удовольствие. – Тут у меня кое-что дедово, из одеяний его – всё, что осталось. Отец мой, к сожалению, был далёк от Бога, так что, выходит, батюшки у нас через поколение. Видимо, и мне надо внуков дожидаться.

– Да ладно… – отец Авель легонько хлопнул его по плечу. – Лука твой ещё будет отличным попом!

Отец Андрей грустно усмехнулся.

– Лука… Всегда был светлым мальчиком, а теперь… Совсем одичал.

– Придёт время – образумится. Поговорю ещё раз, если позволишь.

– Попробуй.

– Все мы во грехе, – отец Авель заговорил совсем тихо. – Самому очиститься надо. Отче, благословишь?

Отец Андрей шагнул к стене, снял с гвоздя и накинул на себя дряхлую епитрахиль с торчащими в стороны, чуть завивающимися золотыми нитями.

Монах низко опустил голову и забормотал:

– …объядением, пиянством, тайноядением, неправдоглаголанием, скверноприбытчеством, мшелоимством, ревнованием, завистию…

Он прервался, приподняв голову:

– Но главные грехи мои: гнев, памятозлобие, ненависть…

Замолчал, напряжённо и полупреклонённо держа голову.

– И ещё у меня одна беда.

Отец Андрей наклонился ближе. От отца Авеля пахло потом и почему-то хозяйственным мылом.

– Блудный бес. Я ж человек монастырский, непривычный, а у вас в приходе столько женщин. Как с этим быть?

Отец Андрей выждал паузу и посоветовал:

– Молись святому Христофору.

– А? – отец Авель скосил глаз.

– Его женщины искушали, – подсказал отец Андрей. – Дабы избежать соблазна, он вымолил у Бога пёсью голову.

– А у тебя есть пёсья голова? – спросил отец Авель чуть лукаво.

– Иногда приходится надевать, – ответил отец Андрей серьёзно.

– В любви признаются?

– Всякое бывало.

Отец Авель протяжно вздохнул:

– Мне в нашем монастыре одна паломница грозилась с собой покончить. Не приведи, Боже.

– И такое, увы, было.

– Было? – отец Авель, повернувшись к нему, смотрел с прищуром.

Отец Андрей выдержал взгляд:

– Я это уже исповедовал.

Сквозь душную тишину стало слышно, как капля пота, сорвавшись у монаха с лица, клюнула аналой.

– И как ты с этим живёшь?

– Трудно…

– Трудно… – отец Авель, казалось, передразнил. – А мне как! Иногда себя хочу убить. Иногда… – он с присвистом втянул воздух, – другого…

– Господи, милосердый, помилуй нас, – прошелестел отец Андрей.

Он ощущал лёгкое недоумение и всё ждал от гостя какого-то греха, заставившего срочно приехать с покаянием. Помыслы не в счёт. Казалось, тот сейчас откроется в чём-то совсем плохом. Что это? Блудное падение? Он не хотел гадать, но ему хотелось помочь, ведь так бывало, он знал по себе, ложный стыд мог мешать в признаниях даже опытному пастырю.

Поэтому он молчал и ждал, наклонившись.

Не дождавшись ничего большего, накрыл собрата епитрахилью.

С облегчением снял её, нагнулся к крышке люка и потянул за кольцо.

Надо было спускаться – солнце превращало чердачную церковь в ад.