Лука принялся затворничать у себя, читал учебник и делал выписки, избегая встреч со всеми, а если ел за общим столом – ни с кем не разговаривал.

С ним произошло нечто новое, от чего он чувствовал облегчение, как при избавлении от невроза, – он перестал молиться.

Раньше Лука молился каждый день, естественно и просто – перед сном и пробудившись, перед едой и после еды, даже в школьной столовой, где втихаря микроскопически крестился, как будто ловил насекомое в области солнечного сплетения.

А теперь – перестал.

Несколько дней спустя пришлось сойти на кухню: приехал отец Дамиан, он же Демьян, папин друг, редко их навещавший по причине забот и отдалённости своего житья.

Высокий, мощный, он был в сером подряснике, с окладистой, полностью белой бородой.

Благословив, крепко сжал, задержав, руку:

– Когда в поход идём?

Лука знал, что этот священник, бывший пожарный, обитает в таинственном Забайкалье, где обзавёлся множеством своих и приёмных детей. Он всё время снаряжал экспедиции в тайгу, по заброшенным деревням, вёз туда продукты, лекарства, одежду, каждый раз с приключениями, едва не кончавшимися гибелью, – то моторка перевернётся, то вездеход провалится под лёд, то снегом занесёт на перевале – что его только раззадоривало. Папа и мама любили отца Демьяна и восхищались им.

Рассказы его были интересные, весёлые и жуткие, он привозил их примерно раз в год, как гостинцы.

Лука предвкушал эти истории, но сейчас не готов был сидеть со всеми.

Отец Демьян освободился от подрясника – Тимоша подхватил его на руки и повесил в прихожей – и остался в рубашке с короткими рукавами и летних брюках.

Из разношенного облезло-рыжего портфеля, которым он явно дорожил, вытащил пластиковую бутыль:

– Живое пиво. Мои сварили! – и начал доставать одну за другой сухих рыбёшек с одинаково отверстыми ртами.

Мама выставила кружки, бабушка принесла и постелила на стол газету, которую папа окинул быстрым цензорским взглядом.

Лука обожал такую рыбку и хорошо умел её чистить, но, поборов себя и завидуя усевшемуся за стол Тимоше, вышмыгнул с кухни и взбежал по лестнице, где опустился на верхнюю ступеньку.

Его никто не хватился, это было немножко обидно, но уже неважно.

Он прислушивался: отец Демьян рассказывал о выросших детях, которые вели с ним большое хозяйство и сопровождали в походах.

– Слыхали, Арсюха мой нынче тоже поп, только камчатский. Его недавно чуть медведь не задрал…

Лука напряг слух, проклиная общий шум из расспросов и оханий, но священник ничего не говорил, то ли делал большой глоток, то ли лущил лещика, наконец до Луки донеслось бодрое:

– Идёт по тайге, навстречу мишка, ну всё, думает, капут, придётся себя отпеть… И как запоёт: «Со святыми упокой…» Медведь дёру дал… – Рассказчик прервался, смеясь со всеми, и продолжил: – У него голос тонкий такой, петь совсем не умеет.

– Будете сыр? Маслины? – вмешалась бабушка, и опытный Лука догадался: не дожидаясь ответа, она кидает еду ему в тарелку.

Отец Демьян принялся рассказывать о храме, который достроил на холме над какой-то деревней.

– Это своего рода маяк. Река петлистая, вправо-влево, вправо-влево, за двести километров так измотаешься, иногда проскочишь. А сейчас на таком месте стоит, что купол обязательно пыхнет, как будто кричит: «Куда поехал? Заворачивай быстрее!»

Лука, тихо покачиваясь под этот неиссякающий голос, подумал, как мало он обращает внимания на то, что было удивительно, диковинно для мирских людей, а для него естественно и привычно, и хорошо бы научиться смотреть на всё со стороны, запоминать и записывать детали.

А может, правда попроситься к отцу Демьяну на край света? Может, тогда всё встанет на свои места.

Он ощупывал поверхность перил и, выдвинув тапки вперёд, зависнув мысками над лестницей, слушал очередную историю, на этот раз о посёлке охотников.

– Там все язычники, шаманисты… Мужики в лес ушли на охоту, вокруг бабы одни. Покрестил я их, а они просят: «Возвращайся, скоро осень, мужей наших покрести». Те, когда выйдут с охоты, сразу запивают. Говорю: «Крестить буду только трезвых». Я торопился, река дальше звала, обещал через неделю вернуться. Захворал, задержался и оказался там через два месяца. «Ну как вы тут?» – «Никто не пьёт, тебя ждут». Все чистые, кроткие, как подменили. Даже бабы на своих дивятся. Я мужикам этим сказал: «Вы ещё до крещения за Христа претерпели».

– Потом запили? – подколола Надя.

– А какие у них радости? – громко ответил отец Демьян. – Да и у нас другие, что ли? – молодцеватый смех.

– Я считаю, что крестить можно только сознательно принявших святую Церковь, – строго начал отец Андрей. – Я часто отказываю тем…

– Это твои московские штучки, – перебил гость. Лука услышал стук бутыли, водружаемой на стол, очевидно, извлечённой из того же портфеля. – Первач, славная вещь. Давайте по рюмочке. У нас на подворье – сухой закон, ни-ни. Хоть у вас оторвусь!

– Нет, ну что вы, – отказалась мама и кокетливо попросила: – Вы мне лучше ещё рыбки отщипните. Если можно, спинку.

– А я выпью, – вызвалась Надя.

– Я вам грибков открою солёненьких, – в голосе никогда не пьющей бабушки послышалось довольство земными радостями.

Повисла пауза, полная бульканья, звяканья, чавканья, негромких невнятных слов, папиного кашля, и вновь прорезался бодрый голос отца Демьяна:

– Я всегда объявляю: помощь для всех, верующих, иноверующих, неверующих, некрещёных…

Он стал вспоминать, что его храм грабили пять раз, выносили утварь, срывали иконы, а он вешал новые.

– Я в ту ночь вышел с ружьём. Хожу, слышу: шаги. Спрятался за берёзками. Трое к дверям подходят, начали выламывать, целюсь и думаю: «Не прибить бы». Сразу за штат… «Стоять!» – и пальнул в небо. Двое убежали, один упал. Навожу ствол, тут Димка мой прибежал, поднял этого, заломил руку: «Надо в полицию звонить». Я говорю: «Не надо». К себе отвёл, сели, до утра говорили, под конец плачет: «Прости, прости…» А потом подхожу к церкви – пока я его вразумлял, другие вернулись. Дверь не взломали, но стёкла побили.

– Добрый ты, отец Демьян, – протянул отец Андрей как бы в сомнении. – Но иногда от нашей доброты бес только наглеет.

– А помните, – Надин звонкий голос зазвучал жёстко, – иные пастыри предлагали блинами угостить тех блудных девок после того, что они в храме устроили.

– Что за история? – оживился гость.

– Отец Демьян, ты на Луне живёшь? – изумился отец Андрей. – Плясуньи… Кощунницы… Не хочу даже называть их…

– А-а, эти…

Лука кривился на своей ступеньке: в храме и дома говорили одно, негодующее, в школе не понимали, что они такого сделали, за что их посадили, он тогда был поменьше и помалкивал.

Отец, поначалу отнёсшийся к новости равнодушно, по мере того как разрастался скандал и в него втягивалась Церковь, судил о произошедшем всё злее, будто подавляя в себе сомнения, и объяснял, что танцевавшие на солее девицы тяжело оскорбили Бога и Богоматерь, а прощать следует только личных обидчиков.

Лука не раз спрашивал себя: а что если вломятся к ним в храм и устроят подобное шоу? Могут легко – самый центр, от храма Христа Спасителя совсем близко. Наверняка их скрутят и хорошенько наваляют.

На службах стоял казак, который иногда по дружбе снимал и показывал ребятам нагайку-пояс: тёмно-бурая кожа и деревянная рукоять в виде волчьей головы.

Лука вспомнил Надин пискляво-монотонный голосок – один, два… тринадцать… – во время папиных утренних гимнастических упражнений. Так же она бы считала число ударов.

Он отшелушил ветхий лоскуток краски, затем потянул за щепочку, которая упрямилась и не хотела отделяться, но он был упрямее. Оторвав, подумал, что она похожа на кусочек вяленой рыбы.

На кухне пили, спорили, отец Демьян спрашивал, что делать с ересью, охватившей и не отпускавшей народ: штрихкоды, число Зверя, которое зашифровано в каждом ИНН.

– Само по себе число не имеет силы, – объяснял папа. – Если в Библии есть страница шестьсот шестьдесят шесть, не вырывать же.

– А есть такая? – с любопытством спросил Тимоша.

– Смотря каким шрифтом печатать, – гость отозвался осипшим смехом.

– Обо всей этой ереси хорошая проповедь была у отца Дмитрия Смирнова. Надя может принести, – предложил папа.

– Сходить, батюшка?

– Давай!

Прежде чем она шагнула на первую ступеньку, Лука вскочил с последней и скрылся в комнате.

Он слышал, как они продолжают выпивать, как собирается отец Демьян, которого безуспешно уговаривают задержаться с ночёвкой, и радовался, что не зовут прощаться, но едва за окном хлопнула калитка – в дверь комнаты уверенно застучали.

Папа пил мало, по праздникам пропускал на трапезе бокал-другой, только несколько раз Лука видел его по-настоящему захмелевшим: он всё время расплывался в улыбке и весь становился каким-то текучим.

Вот и сейчас, когда раздался стук, сквозь дверь можно было угадать эту улыбку, и нельзя было не открыть.

Лука попробовал увернуться, даже слабо толкнул вошедшего, тот засмеялся, привалился, потрепал по волосам, лобызнул в макушку, обдавая спиртовым дыханием.

Лука понял, что сдаётся, ненавидя себя за это, но победителя почему-то жалея и наперёд зная, что тот скажет.

– Не обижайся на меня, – папа вяло ворочал языком. – Мне хочется дать тебе самое дорогое… Я бы всё дал… чтобы мой сын… открыл глубину жизни…

Он говорил знакомые слова, но с подкупающей теплотой, ласково, и Лука растерянно внимал, не в силах противиться, так что, когда прозвучало мягкое: «Попроси у Нади прощения», ничего не осталось как выдавить: «Хорошо».

Папа отлепился и уже от двери медленно осенил его нескладными пальцами – благословение странно продолжило улыбку – и удалился к себе отдыхать.

Лука выбрался под темневшее небо, сел на садовые качели и стал поскрипывать, закрыв глаза.

Однажды в Москве папа перебрал коньяка с дьяконом из Новодевичьего, а после лихорадочно рылся в телефоне и, позвонив какому-то, как понял Лука, товарищу студенческих архитектурных времён, спрашивал про смысл жизни. Лука слышал хамоватый смешок из трубки и обижался за отца, показывая, что пора прекращать разговор, чувствуя себя библейским праведным сыном, желающим прикрыть наготу родителя. В другой раз папа подвыпил на именины, и совсем ещё крошечный Тимоша с ложечки кормил его мёдом.

Сам Лука возрос на красных реках церковного вина и с детства обожал «теплоту».

Лет с восьми он мастерил запивку после причастия. Он изготавливал её в алтаре за столиком: латунный ковшик, горка мелко нарезанного хлеба, и он детской рукой льёт из тяжёлого электрического чайника, а следом из бутыли. Вьётся, вплетаясь в золото, тёмная лента кагора…

Как делать запивку, показал светлый, почти прозрачный алтарник Сева из Зарайска (маленькому Луке казалось, что это какой-то город ангелов). Блаженно смаргивая, он смотрел, как мальчик паки и паки, снова и снова опустошает ковшик, явно переживал и хотел остановить, но сдерживался. Пусть выпьет во славу Божью. А у отца не было времени приглядывать.

Иногда Лука только слегка разбавлял вино горячей водой и выпивал залпом, до солнечного зайчика донца. Голова чуть гудела, как от лихого взлёта.

Зато за Тимошей он следил в оба, чтобы тот не повторял ошибок его детства.

Лука резче качнул качелями, открыл глаза и вздрогнул: брат стоял перед ним в сумерках.

– Ты чего?

– Хочешь? – Тимоша протягивал газетный кулёк, из которого торчала рыбья голова.