В саду разогретый воздух нетерпеливо подрагивал в ожидании настоящей весны. От соседей тянуло дымком.

Он подошёл к калитке, желая дальше, но требовался ключ, висевший на гвоздике на кухне. Лука стал вышагивать по тесному двору: пятнадцать шагов от забора до берёзы – и обратно.

– Физкульт-привет! – отец шёл к нему, размахивая новенькими скандинавскими палками.

Луку не обманула эта напускная приветливость: он ждал продолжения.

Отец надвигался, Лука шагнул назад и прислонился плечом к берёзе, чувствуя убыстрение сердца.

– Лука…

– Что?

Хотелось не сдаваться, а наоборот, его обозлить.

За стёклами очков вспыхнули искорки:

– Попроси у Нади прощения.

– Не хочу.

Лука боялся приступа папиного гнева, которого одновременно ждал с болезненным наслаждением.

– Она столько для нас делает…

– Она тут не хозяйка, – Лука расчётливо отмерял фразы. – Она мне никто. Пускай не лезет в мои дела.

По папиному лицу пробежала грозовая судорога, видно было, как он с трудом сдерживается.

Лука внимательно разглядывал берёзу: она была покрыта толстыми островками вспученной коры, на одном из которых торчала веточка с парочкой тонких листиков. К стволу на земле была приставлена трёхлитровая банка – Надя расколупала дерево в пустой надежде на сок.

– Ни к кому из моих друзей родители в душу так не лезут!

– Что они знают о душе…

Лука подцепил мглистую бересту и стал обрывать клочок за клочком.

– С нас спрос другой… – папа вздохнул. – Не забывай: мне за тебя отвечать на Страшном Суде!

– И что? – дерзко сказал Лука.

– Как что?

– Как-нибудь ответишь! – сказал он с ещё большим вызовом. – Отвяжитесь все от меня…

– Ах ты! – свирепея, папа всегда давился словами.

Он скрестил остроконечные палки и нацелил эту рогатину на сына.

Лука отступал по чёрной земле и первой травке, ощущая блеск своих глаз и румянец на щеках.

Пробежал огородом, заскочил в дом, заперся у себя, сел на кровать, зная, что отец скоро остынет, начнёт мириться, и, конечно, придётся тоже.

Снизу донеслось мамино догадливое: «У вас опять что-то?»

Тяжёлые шаги по лестнице, дёрганье дверной ручки. Ещё одна попытка. Ждущее молчание. Удаляющийся шаг.

На следующее утро после садовой ссоры Луку разбудил Тимоша, тряся за плечо: папа зовёт рыбачить.

Лука знал куда: водохранилище находилось неподалёку. Летом он ждал этой поездки как праздника – собирать мусор и выискивать осколки, чтобы люди не порезались, разглаживать складки пледа, забегать по песочку в мелкую и прозрачную воду, которая резко становилась прохладной и глубокой; взбираться по крутому склону, правой рукой цепляясь за траву, левой отгоняя слепней; приплясывать на одной ноге, грызть огурец и, хрустя им, угадывать языком, где соль, где песчинки, следить непросохшими глазами за удалявшимся теплоходом и с тайным упоением внимать печалившему родителей близкому веселью чужого мира: брань, визг, музыка… Однажды знойным летом там возле туристических палаток бухала мужская компания, снова и снова на полную мощь заводившая песню с возмутительными словами: «И молодая не узнает, какой у парня был конец…» – Луке было неловко из-за того, что это слышит папа – потом кто-то объяснил: вчера их товарищ утонул здесь, и так поминают.

Сейчас, когда земля только прогревалась, людей отдыхало ещё мало, и главным занятием была рыбалка, странное священнодейство, ритуал, в котором папа обращался с рыбами по-особому, каждый раз выражаясь элегантно: “Catch and release”.

Папа ловил с малых лет – в любом путешествии, будь это север или юг, он узнавал, есть ли поблизости православный храм, а затем интересовался, где можно порыбачить. Увлечение передалось ему от отца, который, взяв отпуск на биофаке, вёз его на Дон: они селились в палатке на диком берегу и удили с утра до ночи. Приняв сан, папа подзавязал с этой страстью. Всё же летом он постоянно наведывался к воде, но всегда отпускал добычу обратно, чтобы, как он объяснял, не губить ничью, даже рыбью, душу. Он щадил и червяков, вместо них накалывая хлебный мякиш. Как только сыновья научились ходить, он стал брать их на рыбалку, хотя поначалу у Луки крючок цеплялся за воротник, опутывая леской, а Тимоша пару раз падал в воду. Вместе с батюшкой удила Надя, охотно и удачливо, в пику матушке, которая не рыбачила.

Лука относился к рыбалке спокойно, без азарта, может быть, из-за этой дурацкой незавершённости, в чём видел какое-то издевательство и над собой, и над уловом, но ему нравилось приезжать к воде.

Водохранилище манило и сейчас, но, представив двадцать минут с ними со всеми в одной машине, он закрыл глаза и пробубнил:

– Я сплю.

Бабушка осталась дома, сказав, что ей нездоровится, – знакомый сюжет. Она накормила Луку сытным поздним завтраком, и он вернулся наверх.

Здесь, на узком, затемнённом пространстве, было много входов – в кабинет отца и в соседствующие комнаты: Нади и Луки, и железная лестница к потолочному люку – лаз на чердак в домашнюю церковь.

Из приоткрытой Надиной комнаты рассеянно струился солнечный луч. Лука осторожно потянул на себя дверь, которая ехидно скрипнула, словно подражая обитательнице этой светёлки.

Он встал посреди самой светлой во всём доме комнаты.

Что он тут забыл? Что хотел, то и забыл. Он в своём доме имел право быть где угодно.

Но при этом он затаил дыхание и прислушивался, чтобы выскользнуть вон, если под бабушкой заскрипят ступени.

Пахло затхло и сладковато, девичьими непорочными тряпочками и нежными благовониями. Угол был завешан иконами, под которыми на деревянных полочках теснились пластмассовые и стеклянные флакончики с елеем, миром, лампадным маслом, святой водицей. Рядом у окна чернело закрытой крышкой электропианино. На столе под накинутым малиновым ковриком с вышитой белой древнехристианской рыбиной громоздился компьютер – Надя часто набивала батюшкины проповеди и храмовые документы. У окна сочно зеленели растения. На их первобытных листьях, широких, упругих, дырчатых, восседали игрушки. Надя окружила себя плюшевыми сторожами – енотом, бобром, попугаем, зайцем, наверное, напоминавшими ей о детстве, чистоте которого она хранила верность.

Диван был сложен и застелен покрывалом. Но сверху валялась, да, именно валялась, опрокинутая набок, брошенная впопыхах Надина кожаная коричневая сумочка со змеившимся ремешком, как-то бесстыже широко открытая. Лука припал на одно колено. Из недр сумочки пахнуло клубничным блеском для губ и сокровенными тайнами. Он заглянул и пошарил: скомканные чулки телесного цвета, упаковка бумажных салфеток, розовая заколка и чёрный блокнот, из которого маняще высовывался листок с крестиком, красиво выведенным сверху синими чернилами.

Лука прислушался – у бабушки на кухне болтало радио – и дрожащими руками открыл блокнот.

Аккуратный почерк отличницы, ровные буквы, узорчато и просто связанные – узелок к узелку… Он проглотил этот текст в два взгляда и затем, слыша только, как мощно ухает сердце, перечитал, шевеля губами.

«Батюшка, простите, это случилось снова. И вновь жду милостивого утешения. Вы мне приснились, как будто мы с вами вдвоём в саду, полном ароматной черёмухи. Вы мне что-то говорите, приближаетесь и легонько целуете в лоб. Это было так безгрешно и безпечно, как будто вы нюхаете цветок, но я проснулась от скверны».

Похоже, начало ещё не отданного письма. А может, и всё оно. Или его черновик. Без подписи. Но ясно, что писала Надя.

«Безпечно», – усмехнулся Лука. Многие верующие боятся приставки «бес» и меняют её, дабы не накликать нечистого. Но взволновало Луку, конечно, совсем не это. Краем уха следя за посторонними звуками, он перечитывал одно слово – «скверны» – как оно невинно и вместе с тем опытно выведено! – безумея и тяжелея жестоким вожделением к полусвятой деве, годившейся ему в старшие сёстры.

Лука поднялся с колена и бесшумно покинул светёлку. Зашёл к себе в комнату, придавил дверь, запер замок на два оборота, подёргал ручку, убеждаясь, что закрыт, и бросился животом на кровать поверх одеяла.

Он лежал, дыша в это стёганое одеяло, а перед глазами танцевали точёные лёгкие письмена стыдной исповеди. «Это случилось снова…»

Он перевернулся на спину, извлёк из штанов телефон и попробовал открыть поисковик. Интернет никак не подключался, вращаясь колёсиком загрузки, но Лука готов был ждать и напряжённо смотреть на это крутящееся колёсико, испытывая жажду, отменявшую всё святое.

С третьей попытки гугл загрузился.

И тогда Лука вбил в пустую полоску поиска всего два слова, по привычке сделав первую букву прописной:

Бога нет

Он стал снова ждать, надеясь, что сейчас выпадет пёстрая колода сайтов, которые откроют ужасную правду, подтвердят всё то, что он и так давно знал, подозревал, пытался выразить, но, будь проклята дача, колёсико вновь крутилось и вязло в здешних болотах.

Лука вспомнил, что вне дома сигнал ловится лучше, подошёл к открытому окну с прорванной сеткой и, расширив брешь, вытянул руку с телефоном.

Сквозь мелкие дырочки сетки он увидел: дисплей постепенно заполняется красками – подался вперёд, крутя телефоном по воздуху, сшиб плечом со стены иконку и, услышав её деревянный стук, чуть не разжал пальцы.

Он положил мобильник на подоконник.

Поднял Николу Угодника с пыльного пола, подул на него, как на ушибленного малыша, чмокнул и повесил на гвоздик.

Сел на край кровати, поднёс телефон к лицу. Выбирать было из чего…

Большим пальцем он прокрутил найденное до конца страницы: «Как доказать, что Бога нет (с иллюстрациями)», «5 причин почему бога нет», «Топ 10 доказательств отсутствия бога», «Как отвечать на аргументы верующих».

Он скользил глазами по этим запретным названиям, видя, что рядом с сайтами атеистов, состязаясь и опровергая, толкаются сайты верующих: «Если Бога нет – чему тут радоваться?», «10 учёных, которые доказали, что Бог существует» и «С нами Бог!».

Как будто два отряда сошлись и перемешались в рукопашной, одновременно яростно вопя о наличии и отсутствии Высшего Командира.

Лука решил начать с «топ 10 доказательств». Нажал на ссылку, мобильник задумался, закрутилось лукавое колёсико, и всё вообще слетело: «Не удаётся открыть страницу».

Он выругался про себя, опять впечатывая палец в экранчик, и сразу вспомнил, что матерная брань – это молитва дьяволу. Очевидно, дьявол поспешил на помощь, потому что на сей раз сайт загрузился немедленно.

«Его никто не видел», «Сотворение мира богом противоречит научным данным», «Богов слишком много»…

Лука принялся за чтение. Он читал внимательно, ожидая откровения, какого-то антипастырского наставления, в свете которого разрешатся все сомнения и догадки. Чтобы можно было хлопнуть себя по лбу: «Да! Как точно!..»

Пока то, что он читал, совпадало с его мыслями, но было выражено проще и резче. Он тоже недоумевал, зачем истово следовать одной вере, если в мире много разных вер. Для чего изо дня в день упорно повторять странные истории, так похожие на сказки, и этим сказкам подчинять свою жизнь.

«Вера в бога делает людей несчастными и слабыми, – прочитал он и хмыкнул одобрительно. – Верующие надеются на жизнь после смерти и остаются в дураках. Сколько раз тебе помогал бог? Как часто просил ты, а в ответ ничего? Церковники всё врут – никакого бога нет».

Он с горьким наслаждением подумал, что это чтение – месть родителям. Для них такое святотатство – хуже порно. Каждая фраза полностью отрицала то, что было им дорого, ту жизнь, в которую они его родили и в которой растили.

«Почему на тебя сыплются беды, хотя ты не грешишь? Религия придумана, чтобы заставить подчиняться властям и богатым людям…»

Лука поймал себя на том, что морщится. Всё-таки было что-то сомнительное, слишком примитивное в этой прокламации.

«Церковь – место обмена денег на обман».

Он отвёл глаза от телефона и посмотрел на иконку, висевшую чуть косо. Лука как будто со стороны наблюдал, как обижают родителей. И это не было приятно.

Он снова взглянул на экранчик, но там была белизна. Сайт пропал, слинял… Капризная дачная связь. «Не удаётся открыть страницу».

Лука взял из шкафа второй том пособия по русской литературе с вдохновенным Блоком на розово-лиловой обложке. Первый том с портретом Пушкина он уже прочитал. Вместе на филфаковском сленге репетитора эти тома из-за тёзок-героев назывались «Шурики».

Лёжа животом на одеяле, он стал читать.

Он вроде бы и вникал, и многое уже было знакомо, но мыслями петлял далеко.

Он дошёл до сорок третьей страницы, когда услышал вернувшихся с водохранилища.

– Тебя зовут ужинать! – Тимоша заколотил в дверь.

– Я не голоден!

В комнату рвалась бабушка: «Вредно весь день не есть», – но и ей отказал.

Он слышал, как после ужина все разбрелись.

Дождавшись, пока они войдут в свои комнаты, спустился в туалет.

На выходе из туалета столкнулся с Надей: она посторонилась, глядя мимо. Зелёное полотенце через плечо.

Лука проследовал на кухню, выискивая, чем поживиться. Посреди стола в корзинке лежал нарезанный домашний хлеб – Надя на даче пекла каждый день. Лука открыл холодильник, облепленный магнитиками святых мест, выхватил коробочку «Сербской брынзы» и сделал бутерброд. Съев, налил в чашку тёплой воды из чайника, взял ещё один ломоть хлеба и, обмакивая, принялся за него. В чашке плавали разбухшие крохи, Лука взглянул на них с нежностью и залпом допил.

Из ванной донеслось звяканье и шипение душа. Чистюля Надя подолгу мылась каждый вечер.

Вальсируя на цыпочках, он ступил на расшатанную кафельную плитку возле входа в ванную. Рассохшаяся дверь зияла длинными трещинами. Самая широкая пробоина была у пола. Лука галантно припал на колено – плитка предательски скрипнула – и заглянул в расщелину.

Он не понимал, что видит, но дух захватило от страсти и ужаса. Ноздри защекотал терпкий запах эвкалипта.

Глаз никак не мог освоиться среди углов и кусков, загадочных и размытых, как на авангардном полотне, но Лука чувствовал, как сам, целиком, от возбуждения превращается в нелепую абстрактную фигуру, в эту длинную и извилистую щель.

Одновременно он понимал, что дико рискует, и чутко прислушивался к дому. Его в любой момент могли застигнуть: мама, бабушка, брат, отец…

Понаблюдав минуту, Лука сообразил, что перед ним худосочный зад под упругой тканью чёрной юбки, оттопыренный вверх, ибо его владелица нагнулась.

Он услышал, как она то и дело хмыкает, словно пробуя голос, прежде чем заговорить или запеть.

Что она делала?

Он поднимался с пола, глазом ведя по другим щелям. Он даже прищурился, чтобы видеть лучше, пока не различил голую мокрую белую спинку с острыми позвонками и медовые волосы, спадающие со склонённой над ванной головы.

Вероятно, она вымылась по пояс и теперь занималась головой. Но почему она не сняла суровую монашью юбку? Как будто у неё там русалочий хвост…

«Наверное, у неё месячные, – предположил Лука. – И она не хочет осквернять ванну батюшки. А может, она боится себя между ног и борется с собой так, моясь только сверху?»

Разочарованный, он всё же не отходил, карауля момент, когда она выпрямится и обернётся, чтобы хотя бы увидеть груди. Надя вдруг выключила воду и так резко обернулась, что Лука отпрянул, не успев ничего разглядеть, и на цыпочках пронёсся наверх.

Только в комнате он вспомнил о Лесе.

Он не чувствовал вины перед ней.

Лука потянулся к пособию и оставил лежать вверх розово-лиловой обложкой. Взял телефон. Никто не позвонил, никто не написал. Он открыл переписку с Лесей и стал перечитывать.

Какое странное ощущение видеть все эти «Лук» и «Лю», «зай» и «милый»… Вертишь эти слова перед глазами, и кажется, всё, как и прежде, это всё сейчас. О! Аудио-вацап. Двенадцатое февраля. Он нажал, медленно загрузилось. Несколько секунд шорохов и молчания, и потом задорный, весёлый голосок, прерывистый, как будто она бежит или плывёт:

– Лук, скажи Кате, что я буду через час, у неё мобильник не отвечает, и принесу легинсы, как обещала. Целую!

И всё. Лука тупо переслушал сообщение четыре раза.

За стеной раздавался костяной стук, страстный и злой. Это Надя, как всегда перед сном, играла в наушниках на электропианино.