В тарелках дымился борщ.

За окном Чича, вцепившись в изогнутую ветку старой яблони, таращилась в никуда, как сова.

– А я к папе сходила… – маленькая полноватая женщина громыхнула литаврами над плитой. – Могилку прибрала.

– Мама! – матушка страдальчески схватилась за ухо.

– Что? Ой, ну чего такого… С подружками… Отца твоего навестила. Разве ж это грех?

– Сколько раз батюшка говорил, – Надя ноготком гладила скол на ободке тарелки, – а вы не слушаете.

– На Светлой седмице нет места печали, Наталья Фёдоровна, – отец Андрей принялся неспешно солить борщ.

Тимоша подпрыгнул, и старый стул под ним скрипнул:

– Бабушка, это суя!

Все засмеялись.

Так повторялось который год: в первый день Пасхи бабушка с соседками по даче брели на ближнее кладбище. Наталья Фёдоровна, как могла, расчищала могилу мужа, крошила угощение для птиц. Никакие уговоры делать то же самое позже, в другую неделю, на Радоницу, как положено православным, не помогали. Когда-то давно маленький ещё Тимоша осуждающе выпалил: «Бабушка, это суя!» (имея в виду суеверие), а теперь пародировал сам себя.

Бабушка хлопнула по пластмассе, и кухню уныло осветила деревянная люстра с пустовавшим чёрным патроном.

На даче всегда было сумеречно. Во всех комнатах и на кухне из кадок извилисто и обильно произрастали многообразные растения – монстера, драцена, сансевиерия, – которые застилали окна и придавали всему болезненно-зеленоватый оттенок подводного царства.

В их тени на подоконниках копились газеты, книги, бумаги или подгнившие луковицы и засохшие мандарины.

Бабушка, сев за стол, немедленно осушила полную ложку и закусила большим куском пирога.

– Как вам мой борщец? – она всегда говорила небрежно, как бы с набитым ртом. – Скажи, Лука, такого ни в одном ресторане не подадут.

Лука не был знатоком ресторанов, но кивнул. Бабушка всё время похвалялась своей едой и готовила правда вкусно.

Она вообще ассоциировалась у него с едой и казалась вечно жующей, даже если не жевала, просто из-за своего оживлённого нервного лица цвета то ли жареной курицы, то ли печёного яблока.

Это лицо было неотделимо от кухонного пейзажа.

Плита чернела полыньями конфорок, а между затемнелыми чайником и кастрюлей валялись чёрные спички, похожие на скрюченных мертвецов на талом снегу.

На столе липко блестела голубая клеёнка, в разводах масла и мёда, местами полуотмытых, но нехотя, а потому лишь развозюканных длинными мазками, с приставшими сухими хлебными крошками, из которых образовывались созвездия.

Лука понимал, что главная неряха – бабушка. Отец иногда выразительно кряхтел, вляпавшись пальцами в какую-нибудь жижицу, Наталья Фёдоровна вскрикивала и, налетев на стол, быстро проводила засаленной тряпочкой. Но обычно он не замечал окружающего несовершенства. Надя, срамя бабушку, а через то соперничая с мамой, создавала демонстративные островки сияющей аккуратности – отскобленный половник, отдраенная чашка, отутюженная ряса, бережно протёртая икона, – и всё это было для батюшки, других не касалось.

Мама попрекала бабушку нечасто и слабо, прежде всего, наверное, потому, что сама не была усердна в наведении порядка.

Если в Москве ещё кое-как блюлась чистота, на даче, где постоянно обитала бабушка, всё было совсем неопрятно, но почему-то давало ощущение уюта и умиротворения. Привычный к этому бедламу Лука на кухне, вопреки обычной брезгливости, чувствовал аппетит: хотелось зверски отщипнуть кусок хлеба, макнуть его в несвежую солонку, очистить грязноватую чесночину на подоконнике, оставив там же шелуху.

При всей антисанитарности жилища бабушка постоянно протирала внукам руки ваткой, намоченной эвкалиптом, и обдавала все ягоды и фрукты кипятком, даже бананы.

– А много народу было на Пасху? – отец Андрей участливо улыбнулся.

Бабушка, высосав, отложила мозговую кость:

– На кладбище?

– В храме, – его улыбка стала строже.

– А я в храме не была.

Улыбка погасла. Родители переглянулись и боязливо скользнули глазами по детям: дурной пример…

– Как не была, мам? Ты же мне обещала.

– Обычно на крёстный ход хожу, да…

– Крестный, – поправил отец Андрей.

– А тут давление скакнуло. А ночью куда одной? Голова кружится, темнотища, фонари не работают. Ну ничего, соседка из шестого дома кулича святого половинку принесла. Вот я никуда и не пошла… Борщ остынет, вы почему не едите? – заволновалась Наталья Фёдоровна. – Берите пирог!

Сколько Лука себя помнил, бабушка жила на даче. Она избегала «духовных бесед», обжёгшись на том, что её сразу же принимались осуждать и обучать, но старательно, с шумным шёпотом крестилась перед едой и после. Подлавливать бабушку на том, что она не такая, как они, было общей забавой.

Однако при детях её распекали редко, и обычно это делали за закрытыми дверьми. «Я человек нецерковный», – долетал её ответ. Иногда можно было подслушать, как отец выговаривал маме: «Она опять на видном месте оставила газету со всякими непристойностями!» В его понимании непристойны были размалёванные модели с голыми плечами, статьи о скандальной жизни звёзд и, конечно, гороскопы. Бабушка переживала запрет на телевизор и всё время ходила смотреть его к соседке, у неё же брала прессу.

Для отца Андрея слово «телевизор» было бранным.

Лука получил свой ноут в четырнадцать, иначе сложно было учиться, и тогда же мобильник. Маленький Тимоша смотрел мультики уже с этого компьютера, но очень дозированными порциями. Надсмотрщиком нависал брат, садистично ставивший секундомер и вырубавший «Лунтика» или «Машу и медведя» в самом разгаре сюжета. Он же придирчиво подбирал мультфильмы и серии.

– Вырастешь – спасибо скажешь, – бормотал Лука, повторяя то, что и сам слышал когда-то, вырывая у хваткого малыша комп, и с силой захлопывал стальные створки, ловя в них кусочек нежной детской души.

У Артоболевских был небольшой переносной приёмник, днём настроенный на «Эхо Москвы» (недолюбливая эту радиостанцию, родители получали толкуемую по-своему информацию), вечерами же слушали православное радио «Радонеж».

Когда Лука подрастал, телевизор уже умирал, почти все сверстники его не включали, но тем сильнее почему-то хотелось его заполучить, успеть урвать не просто запретное, но и невозвратно уплывающее. Попадая в гости, Лука при первой возможности бросался к телику или компьютеру и жадно впитывал мультики или нырял в видеоигры – по времени столько, сколько получалось.

Как-то, лет в двенадцать, оставшись с бабушкой вдвоём на даче, он сговорился с соседским мальчиком и в громыхающей огородной тачке прикатил старый телеящик, который приходилось бить кулаком по плоской башке, чтобы убрать рябь и шипение. Но даже такое жалкое окно в рай – их с бабушкой секрет на двоих – было возвращено в той же одноколёсной, виляющей тележке уже через неделю болезненного блаженства, при приближении родни.

Да, бабушка изображала почтение к жизни церковных людей, но в этом ощущалась какая-то наигранность и недосказанность.

Когда за столом включали «Радонеж» или диски – густое крепкое пение монахов, чтец, зачарованно бубнящий канон, тонкоголосая проповедь священника, толкующего Евангелие, – бабушка слушала, подражая всем, поджав губы и удерживая неподвижный лик, становившийся как бы даже сосредоточенно-древним, но глаза… Её выдавали глаза – они начинали дёргаться, сверкать заботами. Она часто и беспокойно смаргивала и наконец, побуждённая вспорхнуть, оказывалась у раковины или плиты, звякая тарелками или крышками.

– Я всё слышу, – бросала она через плечо, упреждая упрёки.

Лука удивлялся, какими разными были характеры бабушки и мамы: а может, мама просто сдерживалась, чтобы не быть похожей на бабушку. Когда та начинала особенно суетиться, мама как бы нарочно напускала на себя спокойствие, даже отрешённость, но иногда по её острому взгляду, порывистому движению, взлёту голоса он понимал, что всё-таки они – одна кровь.

Лука любил бабушку. И она любила его и Тимошу; может быть, Луку чуть больше.

– Ты шерстяные носки мои носишь? – спрашивала тревожно, когда звонила ему в Москву. – Тебя никто не обижает? Как ты спишь?

«Ой, ягодки мои приехали!» – первым делом слышали братья на даче, где бабушка с порога принималась их закармливать. Особенно Луку радовал «полдник кролика» – сырые репка, морковка, капуста… «Ты им после причастия хоть банан давай или булочку. Вредно столько не есть», – наставляла она дочь.

Со временем Луке стало стыдно перед бабушкой. Например за то, что в детстве, оказавшись наедине, он экзаменовал её по поводу какого-нибудь двунадесятого праздника, или жития святого, или слов Спасителя и, когда она путалась и лепетала, косясь на дверь, начинал просвещать внушительно и самодовольно.

– На Светлой хорошо радовать тех, кому тяжело… – отец Андрей поднёс тарелку ко рту и с царственным достоинством отхлебнул, словно из чаши: – Помнишь, Лука, как мы на Светлой в хоспис ездили?

– Чем кладбище хуже хосписа, не понимаю, – возразила бабушка.

– Наверное, священнику виднее, – отбила Надя.

– В такие дни души мёртвых на небе, это праздник живых… – от борща у отца Андрея порозовели кончики усов. – Помнишь то чудо?

– Какое? – спросил Лука.

– С человеком без сознания…

– Я там тоже была, между прочим, – напомнила Надя.

Батюшка с детства брал сыновей исполнять тяжкие требы – навещать тех, кому до храма добраться только в гробу: то он соборовал на дому старика, похожего на мумию, то крестил в больнице опутанного проводками безмолвного младенца, зависшего между мирами.

Такие выезды к полулюдям-полутеням случались раз в полгода. Мамы с ними не было, но она не возражала против того, чтобы мальчики посещали угасающих. Надя подпевала и помогала, а братья, зыркая друг на друга, впитывали таинственный воздух, пахнущий смертью. Наверное, так отец, как рыбак или охотник, готовил их не боясь идти по его стопам, а заодно – открывал непреложность скорбей и смертей.

Лука привык, что ни одна их застольная посиделка не обходилась без упоминания чьей-то хвори или кончины.

За столом легко и подробно говорили про болезни и смерти, ведь у Бога все живы… И это никак не мешало наслаждаться трапезой.

Здесь, на кухне, вдоль стола на деревянном бортике толпились иконы и фотографии.

Тут была иконка духовника Марфо-Мариинской обители с кротким ликом и раздвоенной бородой и золотистой табличкой «Частицы гроба прписп. Сергия». «Прписп.» – преподобный исповедник.

Между фотографий членов царской семьи стояли снимки тех, кто принадлежал кругу Артоболевских.

Бледный профиль похожей на мраморного ангела Любоньки, девочки в белом платочке, под которым голый череп, – вскоре она умерла от рака. Лука помнил, как они играли в салки, когда она ещё не заболела, и как она не хотела от них уходить и даже пряталась в туалете.

Брызжущий радостью кадр – преподавательница воскресной школы в длинном клетчатом платье, с глазами, красноватыми от засветки, со смехом опустила руку на плечо малышу. Её убил в подъезде маньяк. Говорили, что был сломан позвоночник, а рука мёртвой сжимала блондинистый клок волос. Тело ночью нашёл у лифта муж, тоже прихожанин, обеспокоенный её долгим отсутствием.

Фотография бабы Иры, матери отца, и Миши, отцовского школьного друга: скуластая старуха в вязаной синей кофте и лысый мужичок в сером пиджачке смотрят друг на друга нежно, как бы прощально. Баба Ира умерла от старости, её даже Тимоша застал и называл на китайский манер: «Баба И». А непутёвого Мишу отец пристроил сторожем в церковь, но вскоре он, одинокий, выпивавший, болевший сахарным диабетом, заснул у себя в однушке в Медведкове и не проснулся.

На простом бумажном листе компьютерная распечатка – увеличенное лицо, вырезанное из группового летнего снимка, сделанного в храмовом дворе: распахнутые тёмные глаза и длинные тёмные кудри. Анечка, молодая прихожанка, выкинувшая себя в окно. Душевнобольная.

– Помнишь, Лука?.. – повторил отец.

Да, конечно, он помнил тот пасхальный хоспис, куда Тимошу не взяли по малолетству. Лука ни на ком не останавливал взгляд, но схватывал всё, что видел: тихие коридоры, яркие бабочки на стенах, розовые одеяла, худые лица на толстых подушках, куличи на подоконниках…

– Помнишь, Лука, я причащаю, иду из комнаты в комнату, – отец Андрей сделал рукой плавное движение, – а одна женщина говорит, что её муж целую неделю никого не узнаёт и не сможет причаститься. Я подошёл к нему и громко сказал: «Христос воскресе!», и он вдруг ответил: «Воистину воскресе!» Женщина заплакала, заулыбалась…

– И что потом? – уточнила Наталья Фёдоровна, как будто слышала эту историю впервые.

– Я его причастил…

Бабушка растроганно причмокнула.

Луке стало обидно за неё: её опускают, а она умиляется. Ведь всё это рассказано, чтобы ущучить её за то, что пропустила службу, не пошла по колдобинам с головокружением.

– Не так всё было! – Лука услышал своё восклицание, точно брошенное кем-то другим.

Отец глянул на него удивлённо и замахнулся бровью:

– А?

Лука не знал, что не так, но отступать было нельзя, и это его только разозлило.

– Я лично ничего не слышал.

– Чего ничего?

– Не слышал я «Воистину». Ничего он такого не говорил!

– Как тебе не совестно? – Надя подалась к Луке, мгновенно пунцовея. – Зачем ты врёшь?

Отец Андрей волнами наморщил лоб.

– Не обращайте внимания, он это нарочно, – мама стала суетно поправлять иконки возле стола, – чтобы вас из себя вывести…

– Не лжесвидетельствуй! – прикрикнул Тимоша.

– Тебя там не было! – ответил Лука.

В сущности, он-то не врал, потому что задержался при входе в палату, пропуская санитарок, и до него донеслось лишь общее аханье. Всё, что он видел, – это кто-то пергаментно-жёлтый, то и дело протяжно стонущий, кому отец в один из таких стонов занырнул между губ золотой лжицей с причастием и отёр пол-лица алым платом. Уже в машине Лука узнал, что, оказывается, отец и умирающий обменялись пасхальными паролями.

– Ну может, ты просто не расслышал? – бабушка взяла кусок пирога, медленным движением подвинула к Луке и погладила его по рукаву украдкой, задевающим перебором пальцев. – Ты не услышал, а другие услышали…

Лука посмотрел на её руку, с удивлением и страхом обнаруживая, какая она у неё маленькая и морщинистая.

Он сильно сжал ложку между пальцами:

– Опять вы?.. На Лесю, на бабушку, теперь на меня… Глаголете про любовь, а сами всех ненавидите!

Почему-то это гулкое, как удар колокола, «глаголете» показалось ему больнее и вернее.

Он зачерпнул багровую гущу и шумно заглотил, вжимая голову в плечи и ужасаясь себе.

Он никогда прежде так с ними не говорил.

Под общее молчание он опустошил ещё одну ложку, как бы заслоняясь от них своим быстрым хлюпаньем.

– А кто такая Леся? – спросила бабушка.

– Я ж тебе рассказывала, – забормотала мама. – Это с ней…

– Влюбился, – растроганно поняла бабушка. – Вот, значит, откуда отчаянное такое состояние. Всё из-за любви… – и она засмеялась слабым смехом, как бы выпрашивая у всех милости для внука.

– Любовь, – батюшка сделал паузу, – любовь не бесчинствует, не ищет своего, – он смотрел мимо всех через окно, словно читая невидимую книгу. Там, верхом на ветке старой яблони, всё ещё держалась Чича, – не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… Всё покрывает…

Лука почувствовал, что отец, как опытный гипнотизёр, расслабляет его волю, уводит его пустынными тропками грёз, чтобы не дать вырваться из подчинения. Забалтывает!

Лука, как для клятвы, положил ладонь плашмя на клеёнку:

– Вы держите меня здесь против моей воли.

– А меня ты разве видеть не рад?

– Рад, – вопреки сказанному его взгляд на бабушку выразил тоску, – но не в этом дело… Они меня увезли. От школы, от друзей. Даже не спросили, хочу или нет.

– Как будто у тебя много друзей, – Тимоша заносчиво подкинул подбородок.

– Во-первых, у меня друзья есть. Во-вторых, если их мало, то это… Тоже из-за них!

Восклицательный знак прозвучал как всхлип, и Лука замолчал, потому что подло защипало глаза.

– Ты ещё пожалуйся… в ювеналку… – отец шутливо погрозил ему пальцем. – Представляете, – обратился он к бабушке, – что мне рассказал наш друг, который служит под Ниццей. Его сын позвонил в опеку, так, мол, и так: заставляют ходить в церковь. И приехали из этих органов. Взяли с родителей расписку, что не будут принуждать Богу молиться.

Бабушка, сочувственно улыбнувшись, вскочила и начала собирать тарелки, помещая одну в другую и укладывая их в раковину, где оттаивала куриная печень для Чичи.

– Это какой сын? – саркастично спросил Лука. – Серж, что ли?

– Младший. Поль.

– Павлик Морозов! – Надя присвистнула.

– Старший-то, Сергий, священник на рю Дарю. – Матушка придержала тарелку: – Мам, не надо мыть, мне можно в эту, – и продолжила тем же тоном: – Вот она, Европа, отрёкшаяся от Христа. Я слышала другой случай: в Бельгии какой-то мальчик жаловался, что его мучают религией. Приехала служба, его забрали и поселили у сорокалетней женщины, которая в итоге, извините, стала с ним…

Батюшка, высунув кончик языка, заперебирал губами, мгновенно пересохшими от той жути, которую он услышал.

– Вы про такую любовь, Наталья Фёдоровна? – спросила Надя.

– Да что вы, он чистый мальчик, – бабушка уже шуровала у плиты, и будто в подтверждение возмущённо зашипели переворачиваемые котлеты.

– Чистый?! – захихикал Тимоша. – Ты его ногти видела?

– Зря вы на него накинулись. Это правда плохо, когда на одного все, – куриная котлета шмякнулась в розово-мокрую мамину тарелку. Следом бабушка отправила со сковороды несколько слипшихся вермишелин.

– Наш христианский долг – называть вещи своими именами! – отец Андрей нетерпеливо тряхнул головой.

– Наталья Фёдоровна, мы и так знаем, что вы своего внучка всегда и во всём оправдаете, – насмешливо процедила Надя, – даже был бы он насильник или убийца.

Лука увидел, как за окном Чича вся подобралась и скакнула с ветки – пёстрым диким промельком. Ветка закачалась, старая и пустая.

– Не смей с ней так говорить! – крикнул он в Надино личико. – Это не твоя семья! – ноги сами подняли его из-за стола.

– Ты что?.. – испуганный голос бабушки.

Лука хлопнул дверью в прихожей и, не снимая тапок, прыгнул с крыльца в сад.