Они встретились на «Чеховской», чтобы перед отъездом Луки сходить на выставку немецких экспрессионистов. Егор слышал, что крутые. А ещё Лука обещал вернуть книги.

Егор оглядел его недовольно, опоздавшего.

Лука первым делом протянул карманную «Тошноту».

– Ага, – Егор взял книжку. – Ну как, зашло?

– Ну так…

– А Лотреамон?

– А, да… – Лука быстро ошлёпал себя и огладил.

Он почувствовал, что это выглядит неестественно, и отвёл глаза к светильнику.

– Я тебе куплю новую! – прокричал через шум поезда.

Ужасно не хотелось признаваться в том, что случилось, но Егор смотрел сердито и грубым, тоже кричащим наперекор подземному шуму голосом потребовал книгу, как будто Лука её зажал.

– Она нужна отцу, там его заметки!

– А мой отец порвал, – не удержался Лука.

Наверное, это прозвучало так правдиво, что Егор, опешив, отшатнулся:

– Он что, дебил?

Слово хлестнуло жгуче, и Лука выхватил скользкий томик из рук приятеля.

Гремели поезда, заполняя всё рваной, железной и всё же торжественной музыкой, двигалась толпа под тяжёлыми светильниками, и Лука, чувствуя себя героем священнодейства, от которого ждут чего-то решительного, сам не понимая, что с ним, рванул и бросил обложку.

Она упала на красноватый гранитный пол – картинкой вниз.

Кто-то из проходивших вильнул в сторону, Егор нагнулся и поднял:

– Ты совсем?..

– Ты!

Диковинный подъём духа. Необъяснимый прилив правоты. Рядом невидимо присутствовал отец, одобряя, за него болела вся семья, большая семья, приход…

Лука открыл книжку посерёдке, рванул снова, но не получилось из-за толщины. Егор, матерясь, повис на нём, вывернул руку, отнял «Тошноту» и, не оборачиваясь, бросился в открытые двери поезда.

Лука смотрел на проносившиеся вагоны и ненавидел всех.

Он стоял так какое-то время, приходя в себя, обдуваемый душным подземным ветром, посреди движения в разные стороны поездов и людей, ощущая всё вокруг как одно беспощадное целое.

Людей становилось больше, очевидно, они возвращались домой, а поезда приходили чаще. Возвращаться не хотелось. Он сделал сомнамбулический шаг и, подхваченный толпой, оказался втиснут в вагон, откуда его вытолкнули на следующей станции, где перешёл на другую ветку, догадываясь зачем, но не до конца себе признаваясь.

На «Кропоткинской» он всё-таки вышел – тёплый воздух, жёлтые от косого солнца здания и стёкла машин, смех встречных девушек…

Лука побрёл по Остоженке, остановился возле кафе, которое вынесло первые столы на тротуар, принялся изучать меню на уличном аналое, бессмысленно сличая картинки блюд и цены, но, услышав: «Вам что-нибудь подсказать?» – молча пошёл дальше.

Огромный бело-бежевый дом был обнесён ажурным забором, за воротами находилась кофейного цвета будка охраны.

В глубине переписки можно было, наверное, отыскать номер квартиры, набрать домофон, но он просто смотрел на окна, ярко, но всё же горестно, даже с болью сверкавшие на солнце над мраморными балюстрадами балконов – в каком-то была та, что давно уже пришла из школы, делает уроки или играет в телефоне. Очень вероятно, у неё включена музыка, наверняка песня про любовь, почти все песни про любовь, может, она прямо сейчас думает о нём, а может, подошла к окну.

Он почти поверил в это, поднял голову выше и сделал лицо совсем печальным, так, будто она могла его рассмотреть.

– Тебе кого? – за оградой стоял мужик в чёрной униформе.

Лука быстро пошёл к метро.