Перед сном Лука зашёл в ВК. Миша просил вернуть пальто. Оно было совсем испорчено, и Лука обещал отдать деньгами. Нового от Леси не приходило, но в понедельник, вторник и среду она писала ему, и сейчас он вернулся к её безответным сообщениям, перечитав их с мрачным удовольствием.

«Ты болен?»

«Тебе плохо?»

«Почему ты молчишь?»

«Ты что?»

«Я же вижу, что ты читаешь».

«Зачем убежал? Ты как дурак себя повёл. А теперь обижаешься».

«Хочу с тобой поговорить».

«Что я сделала не так?»

«Лук, я ни в чём не виновата».

«Врача вызывали? Что у тебя? Волнуюсь!»

«Почему ты мне не отвечаешь?»

Лука открыл переписку с Егором и набарабанил первое, что взбрело в голову:

«Как там Леся?»

«Напиши ей!» – посоветовал друг мгновенно.

«Не хочу ей писать».

«Не тупи. Ты тоже странно повёл себя».

«Может. Как помириться?»

«Я с ней всё улажу», – загадочно пообещал Егор. – «Когда в школу?»

«После Пасхи».

«Нескоро ((»

«Когда моё занесёшь?»

«Завтра после школы?»

«Супер! Дома никого не будет».

В Страстную пятницу родные уехали рано утром – чтобы после литургии остаться в доме причта и оттуда перейти на вечернюю службу. Лука был ещё слабоват, он копил силы для пасхальной ночи.

Днём затрезвонил домофон.

Лука рванул трубку в коридоре:

– Ты? – и вдавил кнопку.

– Мы, – весело прозвучал Егор сквозь писк открываемого подъезда.

Лука вышел на лестничную площадку в ожидании лифта.

Створки разомкнулись, и перед глазами возник химически розовый цвет.

Он оторопело обнял знакомый пуховик.

– Ой, какой ты бледный. Мы в «Азбуке» витаминчиков тебе набрали, – она, смеясь, показала на ухмылявшегося Егора, который держал плетёную подарочную корзину. – Манго, кумкват, гранадилла, маракуйя, физалис, – Леся как будто перечислила названия заморских лекарств.

Лука потянулся к ней – чмокнуть куда-нибудь – и угодил в нос.

– Проходите! Что вы встали? – он пытался казаться беспечным, хотя и чувствовал сковывающую растерянность.

Он был очень рад Лесе и вдохновлён её неожиданным появлением, но всё ещё не мог примириться с ней и сердился на друга, что тот не предупредил ни о чём.

В другой руке у Егора был пакет, в котором лежало свёрнутое пальто.

Егор передал Луке мобильник, кошелёк и связку ключей. Лука рассовал предметы по карманам.

Он восхищённо взвесил корзину и отнёс на кухню.

Возвращаясь, он как будто впервые увидел свой коридор, в котором переминались гости, – ободранные обои и облезлые шкафы вдоль стен, неряшливо забитые книгами. Стёкла почти отсутствовали (он не помнил, куда они задевались, может, выпали и разбились под напором литературы), но там, где на одну из полок всё же было натянуто мутное стекло, под ним горделиво, как щит, торчала дощечка с их желтовато-зелёным храмом – подарок художницы-прихожанки, с которой потом что-то ужасное случилось, что – Лука не помнил.

Леся расстегнулась, откинула руки назад, и Лука стянул с неё пуховик и повесил поверх других одежд. На всех крючках, как будто в квартире полно людей, громоздились куртки, пальто, плащи Артоболевских разных сезонов, тут даже ряса затесалась. Он сел на корточки и пошарил в полутьме под одеждой в поисках гостевых тапочек, но нашёл лишь сморщенную перчатку и несколько монет.

– Эти должны подойти, – сказал он притворно бодро, поднося к Лесиным ножкам, с которых она снимала кроссовки, мамины алые тапочки, бархатные, но затёртые.

– О, «Старик и море», – Леся погладила книгу. – Я слышала, крутая.

Лука повернулся к стеллажу, чиркая глазами по корешкам: «Юрий Казаков», «Несвятые святые», “Culinary journeys”, «Архитектура Суздаля», «Россия в обвале», да, вот и «Старик и море». Все эти книги, натыканные мамой как попало, сейчас показались ему постыдными своей разрозненной пестротой.

– Как там мои книги, дочитал? – спросил Егор.

Лука, отвернувшись, пробормотал:

– Почти.

– А где можно руки помыть? – спросила Леся.

– Пошли покажу.

Он сам открыл краны с перепутанными цветами, красный был холодом, синий – кипятком, и, пропустив Лесю, из-за её спины оглядел это обычно уютное прибежище: зеркало и раковина в мелком птичьем помёте зубной пасты, ванна в разветвлённых трещинах, парочка серых квадратиков на месте выпавшей плитки, никлые бельевые верёвки, густая паутина, ржавь трубы…

– Каким вытирать?

– Любым!

«Куда идти дальше?» – быстро соображал Лука, словно в видеоигре, где мотаешься по враждебным помещениям в постоянном ожидании напастей.

Правильно было бы предложить чай, но, вообразив картину кухонного бедлама, он повёл их в противоположную сторону:

– Пойдём ко мне.

Войдя в комнату первым, он ринулся к окну и, хрястнув ручкой, распахнул его в надежде выветрить поскорее застоявшийся мальчишеский дух и призраков былой болезни.

– Ой, какая, – воскликнула Леся на лампадку.

– Всегда горит, – со знанием дела сказал Егор.

Лука, хватая и сминая висевшие на стульях и лежавшие на подоконнике свои и Тимошины майки, полотенца, носки, открыл платяной шкаф, метнул туда всё и кулаком придавил дверцу.

– А что это за икона? – Леся глазами показывала поверх кровати Луки.

– Это мой святой.

– С книгой, ну точно как ты. Лука?

– Лука.

– Старинная?

– Угу.

На самом деле это был новодел, Лука нагнулся к измятой постели и как мог разровнял её, обхлопав пятернями.

– А что с ней делают? Нужно поцеловать?

– Можно.

Лука любил эту не самую замысловатую икону. Измождённое лицо апостола и отрешённые карие глаза, словно всего себя он выплеснул в книгу с расплывчатыми письменами, которую держал открытой на коленях. Вокруг его тёмно-коричневых, похожих на ракушки кудрей сиял нимб как символ бессонного вдохновения.

– Ребят, у меня немецкий, – пробубнил из коридора Егор, успевший выскользнуть и уже надеть куртку, – бежать надо, а то опоздаю.

– Ауфидерзейн! – Леся замахала двумя ладошками.

– Всем чмоки! – Егор хлопнул входной дверью, и слышно было: поскакал по лестнице.

Леся, сбросив тапки, залезла на кровать. Осторожно встала, зашаталась и губами потянулась к иконе.

– Держи меня! – обернулась к Луке, заманчиво сияя глазами.

Он забрался на кровать и встал рядом, приобняв её за талию.

– А это кто? Чёрт?

Из-за плеча апостола сурово глядело багровое рогатое существо с расправленными золотистыми крыльями.

– Не говори этого слова! Это телец. Он всегда с Лукой.

– Везёт ему, – игриво протянула она и шепнула: – Научи меня!

– Чему?

– Что надо делать.

– С чем?

– Как правильно с иконой…

Они одновременно посмотрели друг на друга и поцеловались. Они прижимались друг к другу, топча больное бельё, и во всём этом было одно благодатное блаженство.

Леся отлепила размякшие губы:

– Я серьёзно!

– Что?

– Что делать?

Он плавно, как бы давая урок, перекрестился. Она повторила за ним, но так неумело и поспешно, точно отгоняя муху, что у Луки вырвался смешок.

– Ладно, теперь целуй.

– Куда? Можно в лицо?

– Лучше в руку.

– Сначала ты.

Лука облобызал десницу апостола, которая лежала на раскрытой книге. Следом приложилась Леся.

Они опять посмотрели друг другу в глаза – с разгоравшимся смехом. Леся приникла к нему, и он, потеряв равновесие, упал на кровать и увлёк её за собой.

Они лежали на одной большой подушке и смеялись.

На той самой, которую он обнимал перед сном, той, что впитала недавний пот и бред и так часто летала по комнате в битвах с Тимошей. И вот теперь её делила с ним Леся.

– Мяу, – она ущипнула его за подбородок, темневший лёгкой щетиной. – Небритик.

– Мяу, – Лука крутил головой, теряясь в Лесиных русых прядях, которые вольно рассыпались во все стороны, и дурея от её цитрусового парфюма, слава Богу, побеждавшего все другие запахи.

– Зай, что случилось у Артёма?

Лука поймал губами её палец:

– Я мог бы спросить то же самое.

– Злись только на себя. Это ты не захотел тусить с нами. Напился зачем-то. Или, по-твоему, я должна ходить только с тобой под ручку? Думаешь, я не понимаю?

– Что?

– Что ты меня тупо ревнуешь.

– С чего ты взяла?

– Не надо меня ревновать. Мне нужен ты. А вот нужна ли тебе я? Или, может, твоя дурацкая ревность – просто повод со мной поссориться? Почему ты никогда ничего не делаешь первым? Даже сейчас – если б я не пришла, ты бы меня и не пригласил.

Лука помалкивал, заворожённый музыкой этого металлического голоска, чем-то напоминавшего летучие перезвоны кадила.

Он уже слабо понимал, что она говорит, и тыкался приоткрытыми губами, хватая уклончивые губы и пытаясь завладеть её музыкой.

– Что ты делаешь? – смешливо отворачивалась Леся, и в рот ему попадали песочные пряди.

Он навалился на неё и протолкнул свой мягкий язык, как учили в видосах про технику правильного поцелуя. Её язык ответил встречным касанием. Не выпуская друг друга из цепких объятий и продолжая гибкую игру языков, они стали извиваться на кровати, так что подушка упала на пол.

Лука остановился, стесняясь той тугой тяжести, которая давила сквозь штаны, и не понимая, что делать дальше.

Он вспомнил, что с крестом нельзя заниматься непотребством, снял его и положил на тумбочку.

Откуда-то из солнечного сплетения, жаля жгучими жальцами, расходилась трясучка. Озноб в руках и ногах, и жар в груди, которую, когда он сильно волновался, покрывали красноватые пятна. Он не сомневался, что пятна появились и сейчас.

Ему хотелось засунуть руку Лесе под джинсы, раздеть её, увидеть голой или, наоборот – выбежать из комнаты, закрыться в туалете и, пуская тонкую струйку мочи, ждать, пока тяжесть ослабеет и дрожь утихнет…

Его тянуло припасть к этой шее, сжимать и мять эти холмики под синей майкой, но тут же он глянул на лампадку, чей малиновый огонёк трепетал от косого ветерка, сигналя терпящему бедствие: «Не смей, не смей, не смей!»

Бесцельно, кляня себя, он стал водить подрагивающими пальцами по её шее, не решаясь дотронуться до груди.

Его рука, смелея, скользнула ниже, но, запнувшись, потянула ворот майки.

– Хочешь, чтоб я сняла? – прошептала Леся и резко выпрямилась, чуть не расквасив ему нос головой.

Она стремительно стянула майку через голову, осталась в чёрном лифчике и опять легла и зажмурилась, раскинув смуглые руки.

Одна рука упиралась в стену, а другая зависла над полом, и Лука ревниво вспомнил её, плывущую на спине в бассейне.

Этот недавний неприятный образ странно раззадорил.

Он встал на колени поверх одеяла, склонился к её подмышке, зарываясь в нежную кожу носом и губами. Кожа была чуть влажная, пахла дезодорантом и чем-то кисловато-горьким, апрельским, от чего он снова ощутил тугую тяжесть.

Он бережно поцеловал её подмышку и зачем-то лизнул. Раз-другой-ещё – горько, сладко, кисло… Леся звонко захихикала.

Такими их застал отец Андрей.

Они не слышали, как он входил в квартиру. Он открыл дверь в комнату и сразу с силой захлопнул. Как будто обнаружил крокодила или змею. Он не издал ни звука, но само потрясённое колебание воздуха и грозный хлопок сообщили Луке, что это отец.

За дверью шумно зашептались – отец и мама.

– Я думал, они в храме, – пробормотал Лука, спрыгивая с кровати и не глядя на Лесю.

– Ну вот мы и познакомились, – засмеялась она сквозь майку, которую напялила на голову, пытаясь поскорее надеть.

– Что там происходит? Почему мне туда нельзя? – возмущённо спрашивал Тимоша из коридора.

– Это ты виновата! – обвинял отец, сдавливая голос. – Погубила его своей теплохладностью.

Даже в такой ситуации у него нашлось изысканное слово.

– Сразу я виновата, – в тон ему приглушённо защищалась мама.

– Потому что, – пискляво уколола её Надя, – он у вас слова «нет» не знает.

– Здесь дело совсем в другом… – начала мама.

– В том, что он богоотступник, – и отец громко позвал: – Лука!

– Что?

– Этой… – он запнулся, но, мгновенно справившись, возгласил: – Той, что с тобой, даётся ровно одна минута собраться и покинуть дом священника! Я понятно сказал?

– Да! – вскрикнул Лука из глубины своего колотящегося сердца.

Всё так же не глядя на Лесю, он переместился к окну и сел на жёсткую батарею, прижав ладони к горячему пупырчатому железу.

Вокруг крутился ужасный кошмар разоблачения, жизнь была кончена, и Лука ничего не соображал, путано прикидывая, как спастись и оправдаться…

– Ты меня проводишь? – Леся подошла к нему и взяла за руку.

Он вырвал руку и отвернулся в окно, где краснели и золотились огни пробки, которая расплывалась и показалась воплощением безысходности.

Леся выскочила в коридор и, окружённая напряжённым молчанием, пыталась найти свои кроссовки.

– Помоги мне!

Лука подбежал к ней, достал розовый пуховик из-под отцовского пальто и накинул ей на плечи, приговаривая:

– Я не знал, что она придёт! Она сама пришла!

– Интересно, родители одобряют ваши развратные похождения? – ехидно спросила Надя.

– Психи! – выпалила Леся, полыхнув славяно-монгольскими очами, и вылетела на лестничную клетку.

Лука остался среди молчания, с которым в тесноте коридора его обступили судьи, они же – палачи.

– Так и случилось грехопадение, – прервал тишину Тимоша. – Адам тоже обвинил Еву.

Отец тяжёлым шагом направился в свой кабинет.

Следом – миниатюрная Надя с толстой богослужебной книгой, торчавшей из кожаной сумки.

Тимоша вошёл в комнату, озираясь и принюхиваясь.

Он пнул лежавшую на полу подушку, восклицая гортанно, как попугай:

– Блуд, блуд, блуд!

– Заткнись, – сказал Лука.

– Мам, – позвал Тимоша, – твои тапки здесь!

Мать брезгливо сунула ноги в тапочки.

– Мам! Ты это видела? – он показал на икону.

Она достала платок из кармана юбки и протянула Луке:

– Вытирай!

Лука безмолвно взял, залез на измятую кровать и встал лицом к своему святому.

Он стоял возле иконы, точь-в-точь как совсем недавно, только рядом не было девочки, а на деснице апостола блестел розовый отпечаток губного блеска.

Лука смял платок и уничтожил Лесины губы внимательным круговым движением.

– Ещё протри! – командовал Тимоша. – Вон там осталось!

Лука свирепо обернулся на брата и швырнул в него платком, который, тихо паря, опустился на пол рядом с подушкой.

– Он и крест с себя снял! – закричал Тимоша, наклоняясь над тумбочкой.

Через час все уехали на вечернюю службу. Лука в изнеможении вытянулся на кровати и зарылся лицом в подушку, нагревая её дыханием. Он делал ноздрями глубокий затяг, чувствуя, как подаётся навстречу тёплая мякоть, и выцеживал недавний цитрусовый аромат. Ему не хватало воздуха, но он сильнее обвивал подушку, вжимался плотнее, вдыхал глубже, как бы желая задохнуться, захлебнуться этой затхло-душистой теменью.

Само собой вспомнилось мученичество митрополита Филиппа, которого подушкой удушил Малюта Скуратов.

Лука перевернулся и слез с кровати. Подойдя к столу, взял успевший зарядиться телефон и позвонил Лесе. Было занято. Он сразу зашёл в ВК, но обнаружил, что не может её найти. Заблокировала!

«Прости!»

«Дай мне объяснить! Прошу!»

«Ты не знаешь, в каком я аду!»

Он шептал, набирая, и отправлял эти жалобные сообщения – в пустоту.

Когда все вернулись и Тимоша зажёг в комнате свет, Лука лежал, отвернувшись к стене, обхватив подушку.

Вечером в субботу отец окропил кухонную пасхальную снедь, а после, не разоблачаясь, увёл к себе Луку.

Подтолкнул к иконостасу, сквозь стекло которого гипнотично темнели несколько пар святых глаз, и встал на полшага впереди.

Лука снова отрёкся от Леси, сказав, что она пришла без приглашения, сама сняла майку и что блуда не было.

– В чём ты каешься? – на слове «ты» отец порывисто обернулся.

– Что обнимались… – выдавил Лука, ощущая, как наливаются огнём уши.

– Что в доме священника… под иконами… – и, сразу разогнавшись, отец взял привычный темп. – Видишь, как нечистый играет на Страстной. Хорошо, мы промыслом Божиим вернулись. Господь не зря заповедал ходить в храм. Четвёртая заповедь, и все они равны: не убий, не укради, не блуди. Ты Евангелия прочитал?

Вопрос был внезапен, и Лука не нашёлся, что ответить.

– Ты же обещал! Ты кого обманываешь? Думаешь, меня? Видишь, как всё связано… Вместо Писания всякий сатанизм читает, поехал – напился, ночью неизвестно где шатался, одну службу пропустил, другую пропустил, заболел, в храм не ходит, родители за порог, а тут как тут она… – папа пожевал губами, – нечистая сила…

– Леся не дьявол, – вырвалось у Луки.

– А кто? Как назвать? Она прекрасно знала, в чей дом пришла!

Отец, морщась, как от изжоги, выдохнул сквозь зубы, и в этот момент Лука краем глаза заметил бесшумный прыжок. Это была Чича, очевидно, проникшая вслед за ним. Заходить сюда ей было строго воспрещено, но он не выдал её ни звуком, ни жестом, посматривая украдкой за тем, как она осваивалась на письменном столе. Чича обожала чем-нибудь покощунствовать: не вербой, так пальмовой иерусалимской ветвью, тереться о подрясник, лепя свою шерсть, обнюхать, а то и лизнуть просфору.

– Ты же только исповедался отцу Авелю. Сколько раз я тебе объяснял, в чём тайна покаяния. Не просто встретился, поговорил и снова грешить пошёл. Это обещание Богу доброй совести. Лука! От каждого требуется усилие! Живая рыба плывёт против течения, а по течению – сам знаешь…

Среди бумажных завалов стояла прямоугольная ваза из толстого стекла, набитая гибкими красноватыми ветками вербы.

Чича плотоядно и жадно обнюхивала пушистые серёжки, как крошечных мышат.

Её уши, чёрное и рыжее, по-охотничьи напряглись.

– Ты ведь понимаешь, – отец поматывал опущенной головой в такт доверительным словам, – почему блуд зовётся смертным грехом.

– Почему? – не выдержал Лука.

Его уже давно занимало: если двое делают приятно друг другу, если у них любовь – почему это под таким запретом?

Папа, быстро обернувшись, посмотрел на него внимательно и даже благодарно. Об этом они ещё не говорили, но ему явно было что сказать.

– Потому что слияние душ совершается только на небе через венчание, – произнёс он, как по писаному. – Тайна пола есть великая тайна единства двух душ для продолжения их союза в благодатной вечности. Для того и существует брак, освящённый Церковью. Великая тайна, – повторил папа с выражением, – двух душ… – и стало даже приятно, что, наверное, он такого высокого мнения о своих отношениях с мамой. – А если ты нарушаешь этот небесный закон или, как некоторые одержимые люди, нарушаешь опять и опять, меняешь тела, то ты корёжишь и убиваешь души, – он снова обернулся, удостоверяясь, понят ли; у него дрожала бородка.

Чича прицелилась и ударила сразу двумя лапами по вербам, которые затрепетали, словно вот-вот бросятся врассыпную. Она обнимала и крутила их, впихивая любознательную мордашку в самую чащобу.

Забавно наклонив голову набок, она открыла пасть, пытаясь перекусить ветку, и стала отрывисто чавкать.

Отец ничего не замечал, увлёкшись своей речью. «Ей витаминов не хватает», – объясняла мама Чичину жадность до верб, но Лука хорошо чувствовал любимицу: неважно, с мышью она расправлялась или с вербой, дело было в игре, а не в поедании невкусного комочка.

– …и телесно сгнить, – закончил папа длинную фразу. – Но хуже любой заразы – муки вечные и тьма кромешная, там будет плач и скрежет…

«Зубов», – мысленно подхватил Лука, и тут раздался скребущий звяк – это кошка, надавив лапами, сдвинула тяжёлую вазу, едва не опрокинув.

– Бесстыдница!..

Отец Андрей метнулся к столу, схватил растерянную Чичу за шкирку, отчего та подвисла, как удавленная, с закатившимися раскосыми глазами, пронёс к дверям и швырнул в коридор, откуда вместе с шумом падения донёсся её жалобный вскрик.