Он вошёл в комнату первым и сел на измятую кровать.

– Давай к делу, – отец Авель заговорил смешливой скороговоркой, – твой батя меня прислал, хочет, чтоб я тебя исповедовал перед Пасхой. Ты как? – И, поймав неуверенный взгляд Луки, продолжил: – Понимаю, стрёмно.

Комнату заполняли сумерки, на потолке всё сочнее дрожали огни уличного движения.

– А ты прикинь, я не поп никакой. Обычный пацан, – отец Авель подошёл к дождливому окну и замер, следя за грохочущим трамваем. – Древние христиане так жили. Друг другу в катакомбах всё выкладывали. А сейчас… Стоишь ты перед попом, а он – хозяин надутый. Типа безгрешный. И ещё поучает. А честно как? А по-честному так. Ты ему: «Блудные помыслы, вожделею Маринку из класса». И он в ответ: «Бывает, брат мой, сам грешен, у меня порой такое же на Галину с клироса». Считай, квиты…

Лука слушал его с удивлённым вниманием.

– Та-ак, надобна епитрахиль… – отец Авель шагнул к Тимошиному стулу, снял со спинки махровое полотенце и повесил на плечо. – Сойдёт! Это больше для понтов тряпки всякие. Не в них Бог. Где у тебя свет?

– Что?

Он приблизился к дверям и хлопнул по выключателю.

Зажглась люстра.

Отец Авель встал напротив Луки и широко, раскидисто перекрестился.

– Боже, милостив буди нам грешным! – Лука начал слезать с кровати, но был остановлен взмахом руки: – Сиди, не рыпайся, болящий… Ну и как там в лесу?

– Мокро.

– Помню, у нас один тоже в лес сбежал.

– В монастыре?

Отец Авель пропустил вопрос и, приглушив голос, начал рассказывать:

– Он ночью вышел на звёзды посмотреть, отогнул лист забора – и в лес. Ходил, плутал. И всё равно к нам вернули. Полгода оставалось, накинули ещё пять.

– Вы сидели? – догадался Лука.

– Христос сидел и нам велел, – монах пластично нагнулся, опершись пятернями в колени, и оказался с Лукой вровень. – И апостолы…

– За что вас?

– Ты же знаешь эти суды. Ничего со времён Пилата не поменялось. – В коридоре раздался чем-то озабоченный голос мамы, и он добавил ещё тише: – Наказал одного нехорошего человека.

– Наказали? – вежливо переспросил Лука.

– Наказал. В жизни иногда приходится. Знаешь, как пророки всех мочили? Если кто провинился, вместе с карапузами в расход. Блажен иже воздаст тебе воздание твое… И разбиет младенцы твоя о камень…

– Это же Ветхий Завет, – не согласился Лука.

– А что, не священный? Исус-то, он и сам бичом гонял скотов двуногих. Думаешь, им не больно было? Кровища небось хлестала. А если кого из нынешних, кто при храме, бичом по шее? – отец Авель задрожал в чуть слышном смехе, вообразив такое зрелище.

– Меня учили любить людей, – сказал Лука, чувствуя, что фраза получается деревянной.

– Кто?

– Как кто? Папа с мамой.

– А! – монах улыбнулся во весь рот. – Про это тоже сказано. Аще кто не возненавидит отца своего и ма…

– За что мне их ненавидеть? – перебил Лука.

Монах замурлыкал какую-то разбитную мелодию.

– Не всякому духу верь… Я тебе ещё чего расскажу, только тайну исповеди не забывай. Твой черёд…

– Мой?

– Выкладывай!

Лука вопросительно поднял бровь.

– Свои секреты…

Лука смотрел на него снизу вверх. В углах насмешливых глаз затрепетали морщинки.

– Ладно, живи пока. Какие там у тебя грехи… Небось как у всех ребят. Дурачиться да дунячиться… – он комично встряхнул кулаком, от чего Лука ощутил прилив смущения и опустил взгляд. – Эй! Всё нормально! На то мы и люди, чтобы грешить. Не согрешишь…

– Не покаешься, – опознал Лука пословицу.

Отец Авель стал вышагивать по комнате, от потемневшего мокрого окна к белой двери, и назад, с руками за спиной, скованными невидимыми наручниками.

Лука, как заворожённый, следил за его движениями. Его бронзовое лицо на миг показалось безумным, чёрная борода вилась, как у древнего пророка или кубинского партизана.

Отец Авель подошёл к компьютерному столу.

– О! – погладил по толстой книге в чёрной обложке с золотым оттиском креста. – Читал?

Лука утвердительно хмыкнул.

– Ты попов не слушай. Всё сам! Хочешь узнать волю Божью? Попроси и узнаешь… Просто надо открыть в любом месте. Боженька с тобой напрямик говорит. Попробуем?

Луке было непривычно и неприятно это «Боженька», наверное, что-то южное, но он уже увлёкся волшебным действом.

Отец Авель повёл пальцем по книжному обрезу, ткнул длинным ногтем куда-то в толщу страниц, проникая внутрь, и ловко распахнул книгу:

– О! Песнь песней! – шрифт был очень мелок, очевидно, поэтому он прочитал не сразу и неловко: «Кобылице моей в колеснице фараоновой я уподобил тебя, возлюбленная моя». Видал?

– И что это значит?

– Как что? – отец Авель будто на миг задумался. – Понимай сердцем! Есть у тебя кобылица? Нет, значит, будет. Ладно, это я ещё не помолился. Когда подготовлюсь, открываю – и всё в точку! Всё, о чем спрашивал. Может, иначе я бы здесь у тебя не стоял… – Он бросил на Луку острый взгляд, захлопнул Библию и вздохнул: – Поповичи – главные маловеры. Маловеров полно. А ты стань невером. Уйди в отрицалово! И однажды благодать тебя коснётся. Главное, не думай, что все безгрешные.

– Но есть же святые, – зачем-то вырвалось у Луки.

– Кто? – монах посмотрел пристально. – Папка твой? Ну, сейчас не об этом, – и, не отводя чёрных глаз, прозудел сквозь сжатые зубы, подражая популярной певице, как будто это не он, а его ожившая борода: – З-з-знаешь, всё ещё будет…

– А? – звонко спросил Лука.

– Тише! – отец Авель приложил палец к губам. – Вставай, расслабленный! Пора!

Лука слез с кровати.

Оба поклонились распятию и горевшей лампаде.

Отец Авель возложил Луке на голову полотенце со своего плеча и забормотал разрешительную молитву.

Лука с любопытством смотрел на отражение в окне: фигура в чёрном одеянии и рядом фигура с голубым полотенцем на голове, что-то совсем странное.