Вечером мама заглянула в комнату:

– Красить будешь?

Лука, хоть и чувствовал себя слабым и держал обиду на родню, безмолвно последовал на кухню.

Это он обожал.

Яйца, как принято, красили в Чистый четверг.

Крашеные яйца почему-то всегда вкуснее обыкновенных. Может, потому что освящённые?

Сдобные душистые куличи и сладостную творожную Пасху Артоболевским дарили проверенные прихожанки, а вот яйцами матушка занималась сама. У неё получался багровый десяток со светлыми и тонко прочерченными узорами причудливых растений, словно бы отпечатавшихся в доисторическом минерале. Для этого она сначала прикрепляла к бокам яиц веточки петрушки, кинзы, розмарина и каких-нибудь ещё трав. Мальчики любили наблюдать за этим спорым и умелым рукодельем, где пригождались туго натянутые кусочки рваных колготок и обхватившая их резинка. Потом она варила эти кутаные яйца в красно-коричневом отваре из луковой шелухи, которую откладывала весь пост.

Другие яйца раскрашивали всей семьёй – с азартом и выдумкой, как Бог на душу положит.

Они белели сейчас на большом блюде возле набора пищевых красок, кисточек, стакана воды и открытого пенала с разноцветными карандашами. Мама считала, что фломастер – это химия.

Тимоша уже извлёк красный карандаш и нетерпеливо покалывал себя остриём в ладонь. Мама разглаживала старую льняную скатерть в пёстрых разводах от прошлых лет.

Она рисовала хорошо, в детстве ходила в художественную школу и ненавязчивыми, но точными советами неплохо подтянула сыновей.

Папа был на службе, как и в другие дни и вечера Страстной. Да он и не присоединился бы. Иногда, если дети упрашивали, мог добавить несколько завитушек к готовому рисунку или набросать избушку с трубой и дымом.

Зато Лука и Тимоша рисовать на яйцах принялись ещё до того, как научились читать и писать. Для них, покрывавших ворохи страниц святыми комиксами, предпасхальная раскраска была наслаждением. И хотя на всех приходилось равное количество яиц, обычно всё равно соперничали, кто закончит быстрее, и спорили за оставшиеся, как яростные наседки.

– Ну, с Богом! – мама, тихо перекрестившись, принялась за традиционный цветочный натюрморт.

Она всегда рисовала незабудки, и ландыши, и прочие цветы.

То ли из-за болезни, то ли ещё почему, Лука, взяв яйцо, медлил и смотрел на сухую белизну. Оно было таким приятно тёплым, что захотелось ощутить это той кожей, которая понежнее, и он прокатил его по щеке, по виску, по ноздре, учуивая съестной аромат.

Он покрутил яйцом перед глазами, и у него сладко закружилась голова, как у живописца под беломраморным куполом.

Он обмакнул кисточку в воду и провёл по скорлупе, любуясь сероватой тропкой.

Что бы такое нарисовать? Раньше у него не было вопросов.

Обычно братья рисовали храмы и пальмы, ёжиков с яблоками, дельфинов в волнах. Никто им не объяснял, но откуда-то было ясно, что можно, а что совсем неуместно: автомобили, самолёты, ножи, пистолеты, пауки, мухоморы или пресловутое красное сердечко, украшавшее запретный вход в интим-магазины.

– Не подсматривай! – дежурно бросил Тимоша, быстро орудуя коричневым карандашом.

Лука по одному цвету знал: брат рисует медведя. Его допускалось изображать огромным, косматым, с когтями, клыками и кровавыми глазами. Потому что к медведю прилагалась чёрная сгорбленная фигурка с серыми длинными волосами и бородой и коричневой краюхой в жёлтой руке. Такая же лунная желтизна – вокруг седой головы.

Они оба рисовали этот сюжет приручения мишки старцем, не жалея изобретательности для жуткого облика лесного зверя, и, как правило, очень похоже, хоть и загораживаясь друг от друга. Но, дорисовав, подписывали близнецов по-разному: если у одного был Сергий, другой немедленно нарекал своего Серафимом.

Рисовали и ещё что-нибудь святое. Проще бы было – распятие, тем более накануне Страстной пятницы, но яйцам горевать не полагалось. Поэтому чаще всего старались передать Воскресение – сложная икона, но как получится: чёрные обломки, жёлто-розовые снопы лучей, силуэт в белом, а оба конца яйца обводили алыми ободками и писали в них алое ХВ. Вообще, ХВ то так, то сяк сопутствовало каждому яйцу как обязательная печать.

Лука снова задумчиво повёл влажной кисточкой, превращая бесцветные нежные линии в незнакомое, сразу пропадающее, призрачное лицо.

Макнул кисточку в краску и окантовал тающий контур. Теперь это был алый, полный белизны смеющийся рот. Девичий.

Красная волнистая линия сверху и дуга снизу.

Лука прикрыл правую ладонь левой, хороня яйцо в укромном гнезде, и испытал приступ благочестивой паники… Пока не увидели, надо размыть, размазать по всему яйцу.

– Что ты там прячешь? – спросила мама.

– Да ничего… А у тебя чего? Ландыши?

– Какие ж это ландыши? – мама выводила изящный лиловый лепесток.

– Температуру давно мерил? – Тимоша привстал, пытаясь высмотреть, что прячет брат. – Фиалку уже не узнаёшь?

– Пардон, фиалка, – Лука отодвинулся вместе со стулом, и, сжимая яйцо в створках потных ладоней, поднёс к лицу.

«А может, переделать в лодку? Красная лодка? Лодка на закате».

Алые пошлые губы извивались на уровне его губ. Так тупо ещё в школьном туалете малюют.

Водянистые следы полностью исчезли, но он угадывал невидимые черты, знакомые и манящие, и само это яйцо в тени ладоней показалось ему смуглым, скуластым, любимым.

Луке даже почудилась щекотка встречного дыхания.

– Покажи, – потянул за рукав Тимоша.

Дёрнувшись, Лука сжал яйцо, и раздался хруст.

– Не лезь! – он сжал сильнее, сминая и расплющивая. – Смотри, что ты сделал!

И тут же в дверь зазвонили.

Мама бросилась открывать, Тимоша – за ней, а её карандаш скатился и щёлкнул по полу, зелёный.

На столе остались незаконченный подорожник в окружении фиалок и медведь, разинувший драконью пасть.

– Кто там? Кто? Ой, это вы! – доносилось из прихожей, пока Лука счищал в ведро с ладоней раздавленное яйцо, убеждаясь, что глупая картинка пропала навек. – Благословите, отец Авель! Снимайте сапоги. Ой, вы босой… Вот тапочки, возьмите, пожалуйста.

Монах, стуча пятками, ворвался на кухню:

– Нагибайсь, болящий!

Лука склонил голову под благословение.

– Я думал, ты на одре издыхания, а у вас тут кружок изо.

Они улыбнулись друг другу, глаза в глаза.

– А откуда вы знаете, где мы живём? – спросил Тимоша тоном дознавателя.

– Тимофей! – возмутилась мама.

– Разведка доложила, – отец Авель наклонился к столу, над маминым яйцом, и постучал по нему когтем. – Чудо!

Лука посмотрел на маму и заметил в её лице спокойствие, словно она ожидала, что он явится.

Отец Авель взял Луку за плечо и жёстко помассировал, так что тот чуть не вскрикнул.

– Разгадай загадку. Что главное в слове «хворь»?

– Что? – громко спросил Тимоша.

– Первые буквы, – отец Авель засмеялся мелким бисерным смехом.

– Хэ-вэ… – протянул Лука и сообразил: – Христос Воскресе!

– Воистину воскресе! У нас всегда Пасха. Даже на Страстной. Нет возражений?

– Что вы будете, отец Авель? – спросила мама, открывая настенный шкафчик, – Есть чай из крымских трав, есть шиповник…

– Отдохни, матушка. Вон уже всё нолито, – он показал смеющимися глазами на стакан воды рядом с набором красок и напел, слегка покачиваясь: – Не падайте духом, жених галилейский… Христос наш Спаситель, налейте вина… Та-ак… – заглянул Луке в глаза, заговорщицки, уже без тени улыбки. – Раб Божий, можно тебя на разговорчик?

Лука ощутил тревогу и веселье:

– Можно.

Мама, ни о чём не спрашивая, проводила их мягким кивком.

– Тим, твоему медведю надо уши переделать, – услышал Лука, удаляясь по коридору.