Тень вновь набежала на луну, и пейзаж точно залило темно-синей тушью. Мир вокруг будто моргнул в этот миг, и Фокс даже глаза потер – показалось, что в них что-то попало.

Когда вернулся лунный свет, козочка с девичьим ликом стояла напротив в пятерике шагов. Сейчас, когда она полностью вышла из теней, пугающего в ней осталось не так уж и много – очи из темных провалов превратились в настоящие глаза: ясные, живые, внимательные. Они серебристо поблескивали – как у птицы или кошки, не как у человека, но совершенно обыкновенно моргали и следили за всадником. Белая фарфоровая маска лица оказалась вовсе не такой уж мертвой – ноздри раздувались, ловя запахи, чуть приметно двинулись губы. За ними, полными, но бледными, словно едва тронутыми розовой краской, блеснули белые зубы… звериные, острые. Снова почему-то скорее кошачьи, но не человеческие и не оленьи.

И Фокс услышал голос – мягкий, звонкий и серебристый:

– Ты знаешь, что ты везешь, храбрый рыцарь?

Голос звучал прямо в голове, он переливчато расслаивался, дробился – точно козочки было две, и говорили они одновременно.

– Я… везу книгу, – ответил Фокс.

– А что такое – эта твоя книга?

– Колдовская книга, это все, что я знаю.

– Не много же ты можешь мне сказать… чувствую недоброе в этом незнании.

– Зачем тебе понадобился я? – рискнул спросить Фокс. – Ты хочешь рассказать что-то?

– Да. И нет.

Она неторопливо обошла по кругу, и Фокс услышал, как ее острые копытца слабо цокнули о камень. Гладкий, отполированный временем и сотнями ног, ступавших по нему… Камень? Какой еще камень – ведь они были в лесу, под ногами – снег, жухлая трава, еще не схваченная морозом земля и ветки!

– Оглянись, рыцарь-всадник.

Фокс послушно покрутил головой – и не поверил своим глазам. Они стояли вовсе не посреди крайморского леса. Вертикальные тени от стволов и лунное серебро меж ними? Свет-тень, тень-свет, и череда их точно нарезает ровными ломтями белый тонкий снег? Анфилада замковой террасы, мраморные колонны подпирают арочные проемы, выгляни в полосу света – там будет замковый двор. Под ногами – серые каменные плиты, выбелены ночным освещением, чернильные тени текут по ним, выводя очертания колонн. Местами ветром набросало снежной крупы – сухой, легкой. Поземкой гоняет ее – точно ползут белые призрачный змейки. И тишина кругом – холодная, пустая. Как в лесу… нет, не как в лесу. Плотнее, гуще. Ни вздоха, ни отзвука, ни шороха.

– Это замок Тавтейр. Мой замок.

Йэстен-Фокс лишь головой покачал. Спросил зачем-то:

– А как же слуги?

– Здесь никого нет. Только мы. В сказках говорят, что замок полон слуг, да?

– Да, только они не люди.

– Что ж… это можно устроить, но я сейчас не хочу, – козочка еще раз обошла собеседника – и точно растворилась в тени колонны, только голос остался. – Я спрошу тебя снова: что такое эта твоя книга, пусть и колдовская она, но знаешь ли ты сам, какая в ней сила и почему она такова?

Фокс вдруг крепко призадумался – он задавал этот вопрос себе не раз, но так и не смог ответить. Козочка, кем или чем бы она ни была, задала самый коварный вопрос, что могла.

– Я не могу тебе ответить, – признал он.

– Это плохо, рыцарь-всадник.

– Какой из меня рыцарь? – Фокс пожал плечами. – Я из Кортуанска, да, но я не рыцарь, козочка.

– Не рыцарь? Вот как? – она засмеялась шелестящим кикиморьим смехом, и Фоксу стало не по себе.

Смех, в отличие от ее слов, разнесся по всей террасе, отразился от камней, проскользил под сводами, и осыпался ломким шелестом, похожим на листопад.

Всадник невольно поежился – до того неприятно звучало отраженное многократно слоистое эхо. Да и смех был сам… чуждый, неживой. Ниутэ заманивает, болотная мавка к себе зовет таким.

Впрочем, смех растаял, а хозяйка замка Тавтейр продолжила:

– Ты – рыцарь. Когда я была… я была, — она повторила свою фразу, налегая на это простое слово так, будто хотела сказать им что-то особенно важное. – Подобных тебе не называли иначе. Верхом и при оружии, славно фехтует и благородно говорит, защищает людей, верит во что-то высокое – кто же, как не рыцарь? Воспитан князем, учен грамоте, и почитает своим долгом бороться со злом – ну кто же ты, ответь мне?

– Аргшетрон, – Фокс пожал плечами, высматривая пропавшую из вида собеседницу

– О, это то же самое, только еще знатнее, – растворившаяся в тенях козочка из них же и соткалась в единый миг, вынырнув на свет. Вот только теперь это была уже не козочка. Навстречу Фоксу из-за колонны выступила девушка – совсем-совсем юная, едва ли полутора дюжин лет с виду. Хрупкая, тонкая, светловолосая, в белом старомодном блио и с распущенными локонами длиною мало что не до колен. Она плавно повела руками, очерчивая пространство вокруг:

– Мое имя Лалейн. Здесь мой замок, замок, которого нет среди земель живущих. И скажи мне, всадник-рыцарь, зачем ты принес книгу, которую ты не понимаешь, в землю Тавтейр – ту, которая за этими стенами?

– Сюда?

– Нет. В Краймор живущих.

– Я не собирался ее нести в Краймор, – покачал головой Фокс. – Я ее вез к своему наставнику, которого ты почему-то назвала князем. И какое, скажи мне, тебе дело до того, дева Лалейн? Ты ведь…

– Я не принадлежу миру живущих, это верно. Только если ты хотел сказать – мертвая или ненастоящая, то ты ошибся. Я – это просто я. Таким, как мне, не дано имени от Айулан или людей, потому что меня не должно было быть. Но я есть. А конца у сказки обо мне – нет. Всадник, всадник! Не вози книгу наставнику! Не вози. Он сойдет с ума, когда возьмет ее в руки.

– Что?!

– Все, кто ее берет – сходят с ума. Это больно! Безумие – это больно, поверь.

– Что ты такое говоришь-то?

– Я? Я знаю, о чем веду речь.

С этими словами Лалейн побежала вперед, мелькая в бело-лунных мазках света, как белое перо в потоках воды. Фокс, не долго думая, припустил за нею – у него было слишком много вопросов, чтобы позволить «козочке» сбежать, и к тому же, юноша не был уверен, что выберется из зачарованного замка без ее помощи. И к тому же – как и где потом искать друзей?! Как далеко она его заманила? Скай и Айенга наверняка сейчас с ума сходят!

Он бежал – а коридор все не кончался. Тянулся и тянулся – терраса опоясывала внутренний двор, и погоня могла сделаться бесконечной. Если только Лалейн раэн Тавтейр не вздумает свернуть в глубину замкового чрева – темного и холодного.

Так она и сделала, и Фоксу не оставалось ничего другого, как повторить этот маневр.

– Стой! – крикнул он, влетая в поворот коридора и разом окунаясь в темноту. Кое-где выступали серыми мазками очертания убранства зала, но рассмотреть все как следует у всадника не получалось. Одно он мог сказать точно – внутри замка были не одни лишь пустые стены, обстановка тоже сохранилась. В каком виде – это уже дугой вопрос, конечно.

– Я стою, – голос Лалейн показался ему на этот раз странно хриплым. – Стой и ты. И смотри.

Она хихикнула, и прошлепала босыми ногами по плитам снова… потом раздалось цоканье.

Фокс выглядывал козу-девицу в темноте, но она точно самовольно сгущала тени там, где пряталась.

– Куда смотреть-то?

– Ну хотя бы сюда, – тихое цоканье раздалось со стороны боковой стены, где, верно, мутнело витражное, сейчас поблекшее окно.

Фокс взглянул туда, куда она указывала – и увидел, что витраж вдруг налился красками, точно его подсветили горячим дневным солнцем, а не тусклым молочным серебром луны.

Витраж изображал девочку, очень похожую на саму Лалейн – когда она не была козулей.

Только по мертвому замку разгуливал призрак девушки уже на самой границе зрелости, невесты на выданье, а на витраже была совсем малышка.

– Мне было восемь солнечных лет, когда умер мой замок – и вместе с ним я, – все так же хрипло, и по-звериному урча в конце последних слов, произнесла она. – Когда говорят, что барон Готрид правил этим замком еще десяток оборотов – то врут. Когда камни во дворе залила кровь наследников – то умер и замок.

Картинка витража задрожала, как в жарком летнем мареве, слилась в одно цветное пятно – и вылепилось заново. Рыцарь в черных латах с багряным, с рдеющим мечом в руках. Мертвый юноша, повешенный на воротах, и обезглавленное тело в белом платьице рядом. А позади рыцаря – ослепительно рыжая женщина с головой ребенка в руках. У этой женщины было хитрое лицо – некрасивое, но притягательное, с огромными темными глазами.

– Моутфлейн. Ведьма Рыжая Мод, наша кухарка. Самая страшная из ведьм тавтейрских болот. Самая храбрая из слуг замка. И та, кого я все еще могу любить… потому что это из-за нее я стала, как сейчас.

– Ты стала козочкой из-за нее, но говоришь, что можешь любить ее? – изумился Фокс.

– Она позволила мне отомстить! – вскрикнула злобно госпожа замка. – Разве этого мало?

Витраж снова задрожал, показал несколько раз одну Рыжую Мод – она и правда была ведьма, козочка не соврала. Даже от ее изображения тянуло страшной, отталкивающей силой.

– У Мод была тетка – до того, как бывшая кухарка сделалась самой сильной колдуньей, честь именоваться ужасом болот принадлежала старухе Ингерде. Она дала мне тело козы и неумирающий, злой разум. Правда, ничего общего с человеческим у разума этого не было. Все отвратительное и страшное, что ты слышал в сказках о нас с ними, рыцарь – правда.

Витражное окно вспыхнуло снова, багряное и золотое – на нем замок был объят огнем, а рыцарь в верных латах поплатился за коварство: его грудь пронзали козьи рожки Лалейн.

Вспышка от картины-витража осветила зал так, будто огонь на изображении был настоящим – и всадник увидел стоящую подле окна хозяйку замка. Она снова была – козуля с человеческой головой; только вот от той точеной красивой статуэтки, что вышла в лунный свет ко всаднику в лесу, она теперь отличалась, как чистый и невинный сон младенца отличается от тяжелого бреда пьяницы, перебравшего травяного злого зелья.

Лалейн некрасиво и злобно ухмылялась; стало видно, что за губами у нее прячутся настоящие клыки – как у рыси, они поблескивали в ее неживой, кривоватой улыбке. Рысиным прищуром стянуло девичьи глаза – они горели недобрым огнем, безумным, пустым. Светились, будто гнилушки на болоте; гладкая оленья шкурка встопорщилась, пошла неопрятными клочьями, как в линьке, и на шерсти засохли темные, бурые пятна. Гладкая оленья шея в месте соприкосновения человеческой и звериной частей взбугрилась неровными потеками, как оплывшая свеча. Ноздрей всадника коснулся тяжелый, густой запах убоины… несвежей.

Фокс вздрогнул, отпрыгнув, и выхватил меч из ножен. Северный клинок холодно взблеснул в луче скупого ночного света, придавая уверенности.

– Я же сказала: безумие – это больно. Видишь? – с неописуемой тоской простонала она, и резко прянула в сторону. Кошмарное создание, которым стала Лалейн, метнулось в тени снова – и всадник не последовал за ним. Дробный цокот копыт прокатился по каменным залам, стих, пропал… С добрую треть лучины всадник вглядывался в тени, вертясь на месте, и ждал: нападет или нет. Чем питается подобное создание? Да уж явно не лунным светом и свежим ветром!

– Я не причиню тебе зла, всадник, – наконец раздался голос, снова чистый, как ручеек, переливчатый. – Только ты послушай. Не спорь, просто послушай. Иди за моим голосом и не старайся подойти слишком близко, хорошо?

Фокс кивнул, потом спохватился и ответил вслух:

– Хорошо. Разреши сперва спросить – почему все сходят с ума?

– Такова сила этой книги. Я повторяю – не вози ее к учителю. Ты же не хочешь увидеть в его глазах что-то, чему не знаешь названия?

– Не хочу, – медленно проговорил Фокс.

– Вложи клинок в ножны. Я скоро забуду вкус крови человека, которому отомстила, и стану… такой, как ты уже привык.

– Ты не можешь всегда быть человеком?

– Не могу. Люди говорят – я должна была стать живой, как прежде. Но ведьмы – они, знаешь ли, всего лишь люди. Пусть и прожили – каждая! – не по одной сотне лет. Но слепить жизнь заново – такое могут только боги. Теперь подумай еще разок, рыцарь. Если книга эта просит чужих смертей – пусть и смерти разума – то как она может быть чем-то полезным?

– Сила всегда польза, – возразил Фокс. – Может, ее стоило бы обратить в нужное русло?

– Ты что, не слышал меня? – Лалейн протянула это с такими капризными интонациями, что всадник неожиданно фыркнул.

Лалейн снова показалась в дальнем углу: вышла на освещенный пятачок, прислонилась к стене. Девушка. С виду даже вполне живая… и тень отбрасывает.

– Хорошо, тогда скажи – почему тогда я не сошел?

– А вот этого я не знаю, – она еле заметно улыбнулась. – На него ответа у меня нет.

– Правда, я не уверен, что все-таки не начал, – Фокс совершенно неожиданно для самого себя устало повел плечами и сел прямо там, где стоял – бросил на пол плащ, подобрал под себя ноги, меч положил на колени, не торопясь сделать то, что просила Лалейн – убрать его обратно в ножны.

Положил одну ладонь на рукоять, вторую – поперек лезвия.

Холод ожег руку, но и отрезвил – главное, не забыть обтереть лезвие потом: еле заметная испарина от касания горячей кожи может испортить шелковый блеск металла… Вильманг говорил – ржавчина это волк железа, ест его. Как зверь ест чужую плоть. Значит, сумасшествие – это волк разума?

– Да, ты прав, – Лалейн отлипла от стены, прошла туда-сюда, мерцая, точно вылепленная из снега. Слышался цокот, хотя в козочку она пока не превращалась. Под подолом мелькнули копытца или почудилось? – А иначе зачем ты стал бы носить книгу при себе постоянно?

Лалейн, все еще дева, а не зверь, выглянула из лунного столпа света, и, вытянув пальчик, ткнула в сторону Фокса.

Фокс вздрогнул и посмотрел себе на колени, проследив за ее жестом – под клинком меча на них лежала котомка; такая простая маленькая сумка для припасов, с какой ходят путники между городами. Носят в ней хлеб, пару яблок, запасную рубашку… Он вот сунул книгу, завернутую в льняной лоскут. Когда…?

Вчера. Вчера, он вспомнил, перебирал сумки перед дорогой. Укладывал купленное у трактирщика – колбасу, грудинку, хлеб. И зачем-то переложил ее, книгу. Перекинул через плечо лямку. И так и не снял – даже на привале.

– Не вози ее наставнику. Не вози ее к магам. Не отдавай никому из живущих, кому желаешь добра. И кому зла желаешь – тоже не отдавай, такого зла не заслужил никто. Это зло по мерке на целый мир скроено – я знаю толк во всяком зле, рыцарь. Потому что этой книге не положено быть в мире для живущих. По ту сторону – не положено. Здесь, по эту сторону книга молчит – но там, о, там она шепчет, поет, причитает… ты не слышал, не слышал, не слышал… У меня нет ответа на вопрос о том, почему. Я не знаю, почему ты не слышал книгу – но не до конца сойти с ума тебе помогло что-то, чего я не понимаю.

– Не до конца?

– Не до конца.

– Я знаю, – глухо отозвался Фокс. – Что ступил на эту дорожку. Я не хочу по ней идти – но что же мне делать-то?

– Оставь ее здесь. Здесь, где она молчит.

– А… ты?

– А я не нужна этой книге. Она – понимаешь ли, она, книга, такая же, как я – ее не должно быть. Она не живая и не мертвая – она хочет быть живой. И не знает, как – но поэтому требует от живых поделиться с нею свой жизнью. А я и сама не знаю, как стать живой до конца, и мне нечем делиться.

– Но в замок попадают иногда люди же? Обыкновенные, живые! – Фокс разволновался. Идея была так соблазнительна, но…

– Если я что-то понимаю в чудовищах – а я понимаю, поверь! – чудовищной книге не нужен всякий живой. Рыцарь, маг, князь – да. А бродяга… ни к чему. Да и потом, не забывай. Тавтейр – мой замок.

Лалейн засмеялась – на этот раз смех прозвучал не так жутко. Она вдруг словно засветилась вся – и переплавилась из девы в козочку, точно такую, как там, в лесу. Красивую точеную козулю с девичьим ликом.

– Ты устала, – не спросил, а утвердил Фокс. – Дева Лалейн, ты уверена, что здесь эту книгу никто не найдет?

– Уверена. Я могу поклясться тебе… чем угодно. Собой, памятью об отце, матери, или брате? Моим замком?

– Поклянись памятью о мести, – Фокс выговорил это с большим трудом. – И о ведьме Мод.

– Жестокий рыцарь. Но я клянусь, да. Ты угадал – я все еще есть именно потому, что помню о них.

– Скажи-ка, дева раэн Тавтейр, а что сделалось с ведьмами?

– С ведьмами? Да ничего. Они жили на болоте за тавтейрским лесом столько, сколько вообще может тянуться земная жизнь. Но ведьмы – это всего лишь люди. И всему приходит конец… кроме моей сказки. Хотя, ты, я думаю, удивишься – род-то не погас. Сейчас ларандом Тавтейр правит род Элдриков… тогдашний барон Элдрик был мой дядя, родной. Вернулся с войны, застал ларанд Тавтейр в запустении, устроил все, как мог… замок только вот пропал. Вместе со мной. Но да это ничего, это и не плохо – гляди-ка, пригодилось!

– Спрятать книгу рун?

– Ты же знаешь, что она – никаких не рун! Это – книга духов, и никак иначе.

– Духов?

– Да. Так оставишь ее тут?

– У меня нет выбора. Я не хочу стать смертью для всего, что я люблю – вон как Бъёдн. Или превратить кого-то в такую же смерть.

– Я покажу тебе, куда положить твой клад… я надеюсь, рыцарь, ты знаешь, как правильно укрывать клад, чтоб его никто не нашел?

– Фокс! Фокс, Тэнно, куда ты… а-аийя! – когда всадник опустил камень на как следует заклятый рунами клад и выпрямился, собираясь прощаться с девой Лалейн, вокруг все вдруг зазвенело, как тоненькие металлические трубочки-ветряные колокольцы, а глаза затопило белым, матовым светом, и голос девы-козули, произнесшей единственное «а теперь прощай, рыцарь, и никогда не приходи боле», растаял в нарастающем звоне, сменившись резким, встревоженным голосом Айенги.

Волчица ойкнула, отскочив – точно обожглась, зато Скай подскочил ближе, обнял крыльями, покрутил из стороны в сторону:

– Ты что это удумал, исчезать? Йэстен, что случилось, почему ты только что чуть было не растворился в воздухе?

– Искры какие жгучие, что это было? – Айенга все-таки приблизилась и придирчиво обнюхала Фокса, заключив: – От тебя пахнет чем-то странным. Камнем, грозой и зверем. И колдовством каким-то.

– Я… погодите-ка. Сколько меня не было?

– Сколько? Да нисколько! Ты отошел, потом вскрикнул – и мы кинулись к тебе. А ты принялся исчезать! – сердито заговорил Скай.

– Как это – исчезать?

– Тебя окружила какая-то сверкающая, как метель под солнцем, дымка – вон Айенга обожглась об нее, когда тебя хотела выдернуть, и ты сделался прямо полупрозрачным, как туман… клянусь, через тебя деревья было видно! А потом… я совсем уже думал рвануть за тобой – но ты вернулся. Перестал мерцать и вот стоишь задаешь вопросы… И зачем ты брал с собой эту проклятую книгу, Фокс? Объясни хоть что-нибудь!

– А книги-то с ним и нет, – странно покосившись, произнесла Айенга, все еще принюхиваясь. Шерсть на загривке у нее встала дыбом. – Скажи-ка, а на самом ли деле ты – мой ученик?

– Айенга… ты что, не веришь мне? – Фокс аж захлопал глазами от обиды.

– Это он, – успокоил волчицу Скай. – А вот книги с ним и правда нет.

– Фокс? – Айенга упрямо наклонила голову. – Где книга?

– Ее нет. Так получилось.

Волчица, издав сдавленный выдох-рык, с места прыгнула на всадника, и они покатились по снегу, вздымая белую пыль, сбивая метелки жухлых трав и разбрасывая прошлогодние листья, не до конца укрытые зимним покровом.