Клинок фоксова меча опустился, довершая замах, точно сам собой – юноша не успел даже задуматься, просто делал все, как привык: так же, как на тренировочных площадках, где с легким сердцем рубил деревянные и соломенные мишени, мешки или старые, треснувшие овощи.

Брызнуло темным, запахло горько, солоно – чужую плоть стальная отточенная полоса прошла с такой пугающей легкостью, что Йэстен в первый миг подумал: не достал.

Нет, меч обтянуло маслянистой пленкой – почему-то темной до черноты, как странно.

Оврид говорил – их кровь черна.

Черное. Пахнет железом, солью, горечью… требухой, смертью.

Короткого взгляда вниз было достаточно, чтоб окончательно убедиться – не промахнулся.

Противник был с непокрытой головой, и, верно, не ожидал удара сверху, со столь высокого замаха – он не закрылся от удара, и лезвие меча всадника вгрызлось в висок, скользнуло вниз, рассекая попутно щеку, подбородок, шею и ключицу.

– Всадник, не зевай! – Мастер Слова поднырнул под локтем Фокса, пырнул кого-то из нападающих – длины сакса хватило на такой маневр, но Фокс с рыком тут же отпихнул гнома:

– Без пальцев останешься, куда сунулся! Следи за боковым ходом вон!

Гномы, выйдя из-за поворота, заняли позицию спиной к выступу стены, ощетинившись кто чем – топоры у сопровождающих, меч лишь у конунга, вон у Мастера Слова вообще только сакс на поясе. Впереди кипела схватка – быстрая, ожесточенная. Противники были неожиданные: высокие – не ниже Фокса – гибкие фигуры, быстрые удары, легкая танцующая поступь. Темные кисти рук, темные лица, ворох плащей – где тень, где ее обладатель, не разберешь. Они окружали – уже отрезали выход во второй коридор, в стороне темнела пара бесформенных холмиков – те гномы, что попытались их задержать. Вот еще один оседает у стены – вражеский клинок скользнул под ребра, выскользнул, весь алый; мигом позже его хозяин едва увернулся от удара сбоку – все же карновы воины были, не смотря на тяжеловесность движений, быстры и сильны. Звон, крик, шелест. Красное, черное. Падает гном, падает высокий воин с темной кожей. Гном поднимается – получает еще удар. Камни под ногами мокро блестят.

В голове звенело одно – как легко, оказывается, сталь разрубает кость, не говоря уже о плоти. Как это просто… Как совершенно искусство фехтования, которое веками оттачивали живущие. Как страшно и великолепно… второй удар Фокс уже контролировал полностью – рубанул по темной кисти, враг зло вскрикнул, выронил оружие, зажал обрубок другой рукой. Миг замешательства стоил темнолицему жизни – топор одного из гномов врубился под лопатку, хруст, влажный неопределенный то ли всхлип, то ли бульканье после.

Йэстен-Фокс почувствовал на языке мерзкий, дурнотный привкус – как от того сладковатого зелья, что дают при отравлении, чтоб очистить желудок. Йэстену впервые в жизни от запаха крови сделалось мерзко; ему, тому самому Йэстену, который спокойно учился зашивать рваные раны и вынимать из них щепки, грязь, вымывать песок, который легко и спокойно разделывал тушки зайцев и косуль после охоты. Вот еще противник – ударил его наотмашь яблоком рукояти в голову, отшвырнул от себя – только чтобы успеть набрать побольше воздуха в грудь, только один миг, чтобы остановиться, ему больше не нужно. Улучив время, Фокс выпрямился, опустил меч, вскинул свободную руку и выкрикнул одно-единственное слово:

– Йолн!

Это было первое, чему его научила Айенга. Лёд. То, что лучше всего умели и серебряные драконы.

– Йолн.

Дыхание Ская пронеслось над головой ледяным ветром, в глазах защипало от холода, такого сильного, что он даже у самого заклинателя выжимал смерзающиеся на ресницах слезы. В глазах заплясали световые круги. Ветер, несущий лютый мороз, заполонил коридор перед всадником.

Оглушенные внезапным падением стихии на головы, сражающиеся сжались, закрыли руками головы, приникли к стенам или полу, многие уронили оружие, ставшее непомерно тяжелым от намерзшей на него корки льда. Все, без разбору – свои, чужие. К счастью, из своих только пара подоспевших из другого коридора гномов попала под страшный порыв.

Проморгавшись, Фокс потряс головой – морозный вихрь расточился, будто его и не было, а Карн и его товарищи уже деловито шагали по покрытым кровавым льдом камням, отшвыривали пинками оружие от обескураженных врагов и – добивали. Взмах-удар. Спокойно, размеренно – как рубят дрова или ворошат кочергой в кузнечном горне. Взмах-удар. Или короткий колющий, без замаха.

– Карн. Зачем? – хрипло спросил всадник. Заклятие выпило все силы и посадило голос, в ушах звенело, точно по голове ахнули кованым котелком. – Они же…

– Что – зачем? Ты думаешь, их можно взять в плен или, чего интереснее, допросить? – конунг гномов повернулся к нему, равнодушно обтирая лоскутом темной ткани лезвие меча. Лоскут он срезал с одежды недавнего врага, туда же и бросил, когда протер светлое лезвие начисто.

Отправил меч в ножны, упер руки в бока и недовольно уставился на всадника:

– Ну что ты так смотришь, а? Тебе показать на их плечах выжженные метки?

– Как у Бъёдна?

– Похоже, но гораздо серьезнее. Они – те, кто с метками – не сдаются в плен. Только меченые поют это свое заклинание, когда идут в бой, я уже знаю. А еще знаешь что? Меченые или нет, а они не выкупают друг друга из плена. Они умирают со своими черными песнями, даже если их отпускают, понимаешь? Эй, Фокс! Всадник, ты меня слышишь вообще? Эй!

Карн метнулся вперед, а Фокс даже не успел ничего сказать: в голове помутилось совершенно внезапно, и перед глазами поплыло. Сильная жесткая ладонь впилась в плечо, тряхнула – аж зубы лязгнули.

– Держись на ногах, всадник. Ты, часом, не ранен? – с другой стороны его подперла еще одна пара рук, кажется, это был Мастер Слова… а вот голос принадлежал Сиббе. И она подоспела, гляди-ка!

– Нет, – негромко проговорил Скай. – Он не рассчитал силы. Моему всаднику нужен отдых и горячее питье, а с остальным мы справимся сами.

– Я в порядке, встряхнулся Фокс, выпрямившись. – Но вот выпить чего-нибудь не откажусь.

Что я наворотил, а… Скай! Что я наделал?

Что должно. Тэнно, мы защищали наших товарищей и свою ношу. И знаешь, я не вижу причин не верить Карну. Кстати, ты теперь вроде как герой для гномов.

– Они не сдаются в плен. Они умирают охотно и с радостью, – Карн говорил это, усевшись не на трон, а на простую лавку рядом со всадником, за стол. – В отличие от нас. Если взять такого и посадить в темницу, он разгрызет себе жилы на руках, испишет текущей кровью стены и умрет с экстатической гримасой на лице. Как ты думаешь, я вру тебе?

Фокс помотал головой, глотнул медовухи – горячей, с какими-то совершенно невероятными специями, жгучими и сладкими одновременно: откуда Сиббе их взяла только? Шаманка безмолвно суетилась у очага, ей помогал Мастер Слова. Фокс не вглядывался, чем заняты гномы – смотрел в кружку, слушал Карна. Спросил:

– А кто они вообще? Они похожи на живущих с поверхности – и не похожи одновременно.

– Я не знаю. Я слышал, их называют драэва – Мальмфри добыл где-то свиток, с дальнего юга привезенный, и там про похожих существ писано: д-раэ-ва. Нарисованы были ровнехонько они – статью как алуф, не хуже тебя вот, а лицом как ночь без светильника. Это не наше слово, не гномье. Чужое, южное. Но как сами себя эти порождения глубин зовут, я не скажу. Они живут в дальних отрогах гор, иногда приходят… раньше я думал, что это только сказка, знаешь ли.

– Поэтому – стуканцы?

– Поэтому, поэтому.

– Драэва… Слышал такое. С кораблями из Тхабата приходили всякие люди, ученые или просто умеющие складно рассказывать. Там, где я жил, такие корабли приставали часто, и слово – слышал. Знаешь, Карн, я тоже думал, что оно из сказок, – Фокс медленно покачал головой. – Страшных сказок с дальнего юга.

– Пусть будут драэва, – Карн хлопнул по лавке рукой. – Ты их крепко запугал, там один успел отряхнуться и удрать, значит, не скоро они сунутся снова. Чего потом-то струхнул?

– Убивать не привык, – зло буркнул Фокс, сам дивясь своей злости.

– Это проходит, – спокойно отозвался Карн. – У всех проходит.

После полумрака подгорных ходов, после гномьего города-трогермардура Железной Длани с его мягким, слабым янтарным светом рудничных фонарей утро на поверхности показалось Фоксу и Скаю нестерпимо ярким. Утро, которое только занималось – брусничная нить на горизонте, медный отсвет по небу, чуть подкрашенные золотой пыльцой облака. В синей вышине жемчужно сияют последние звезды. Само небо – темная лазурь. От буйства красок тут же захватило дух – как от плотного потока воздуха, бьющего в лицо, когда взлетаешь, сидя на драконьей спине. У Фокса мигом заслезились глаза – то ли от радости ощутить порывы горного ветра и запахи земли, сухой травы, снега, хвойной свежести, то ли с непривычки.

Наверху было холодно. Наверху уплотнившийся за несколько дней снежный покров грозил ослепить привыкшие к слабому нежному свечению волшебных камней глаза, резанув их неистовой белизной и сверканием, когда солнце выйдет из-за зубцов дальнего хребта. Наверху пахло лесом и землей. Наверху было – счастье какое! – так легко дышать. Наверху всадник чувствовал себя дома – даже в глухих предгорьях.

– Жить без неба над головой – сущая мука, – произнес Скай, с наслаждением расправляя крылья.

Всадник только кивнул в ответ – точнее не скажешь.

И они двинулись прочь от гномьего удела – той дорогой, которой ушли несколько дней назад, неполную седмицу почти уже, снеррги. По заснеженным тропам, через перевалы – по земле, по воздуху – и так, и этак. Ветер над горными пиками хлестал по щекам – холодный, резкий. Йэстен в его объятиях дрожал, кутался – никак не мог сосредоточиться и собрать свое всадничье умение в горсть, чтобы перестать мерзнуть. Всадник чувствовал себя опустошенным и разбитым – совершенно не имея, вроде бы, никакой внятной причины на то, и поэтому перестать дрожать не выходило. Приходилось спускаться, и идти – обходя волчьи тропы, прислушиваясь и оглядываясь. Время приходило как раз самое волчье – встречаться с серыми голодными тенями не слишком хотелось, хоть трижды носи имя друзей Волчьего Клана. Может, снеррги и чтят своим помощником небесного волка, что ходит с Онгшальдом, да волки, что по земле бегают, о том не знают вовсе. Всадник не боялся зверей – но при мысли о том, что придется снова расплескивать чужую жизнь, делалось гадко. Он не соврал Карну – убивать в бою он не привык.

Йэстен-Фокс молчал и долго крутил в голове самые разные мысли, а потом все-таки заговорил:

– Я посмотрел потом на них, да. Не слишком-то хотел, но было нужно. Похожи на элфрэ, правда —только каких-то переделанных по чьей-то странной прихоти. И, как Карн и говорил – метки у всех были. Белые, выцветшие – на темной коже шрамы выглядят серо-белыми, я этого не знал, но как увидел, понял сразу. Как от ожогов – извилистые, кожа точно вскипела, запеклась, как окалиной покрытая. Клеймо, что ли, им ставили? Такое странное, как след руки на плече. Получается, Бъёдн у них был, да? Пришел от них? Раз метки те же самые получил. Ох, Скай, я что-то совсем ничего не понимаю.

– А по-моему, все как раз хорошо ты понимаешь, Тэнно, – Скай подергал сгибами крыльев в легком недоумении. – Что ты себя мучишь? Есть ли какое-то иное решение для этой загадки? Мне кажется, нет. И как оно выглядит, так и есть: гномы считали этих… драэва, как ты сказал, страшной сказкой, а оказалось, что они приходят по-настоящему, уводят пленных, тролли знает для какой нужды, но, кажется, ни для чего хорошего. И их книгу взял этот безумный шаман. Хотел стать сильнее, что ли? Не так важно. Гномы считали, что злую волшбу на них люди наводят, а оказалось, один из своих! Чего тут разбираться-то? Книга – опасна, ее надо изучить, но не своими же силами, так что… что тебя смущает, скажи мне?

– Бъёдн не находил эту книгу под землей, – тихо произнес всадник. – Он принес ее с поверхности.

– Ты…

– Я видел, Скай. Видел! Его самого, Бъёдна. Во сне.

– Но сон нельзя назвать настоящим отражением истины, – с сомнением протянул дракон.

– Это был черный сон – такой, в котором не разберешь, что правда, а что страхи и сомнения, да. Но я уверен, что Бъёдн не находил книгу в подземельях. Не забирал у… стуканцов.

– Это еще почему?

– А ты не видел? Она подписана по-акларийски.

– Мне она показалась вообще никак не подписанной… может, просто не рассмотрел.

Они шли дальше – ни всадник, ни дракон не стали развивать мыль дальше: не остановились, не полезли в седельную суму, не развязали тесемок на гномьем рюкзаке… книга лежала на самом дне, заваленная пожитками; когда путники и принялись ворошить припасы, до нее даже не дотронулись – вынули съестное, развели костер, поделили гномью провизию, что выдали им с собой: лепешки да козлятину.

За этим-то делом их застала белая волчица – то ли вышла из-за валуна, невидимая и неслышимая до той поры, то ли вовсе соткалась из снежной пыли.

Фокс вздрогнул, выронил кусок лепешки:

– Айенга!

– Слава Отцу, живы, – выдохнул та вместо приветствия, и, подойдя ближе, ткнула юношу носом в плечо. – Я рада тебя видеть.

– И я, Айенга, очень, – искренне ответил он, обнимая мохнатого друга. – В последние дни слишком много гномов и подземелий было, голова кругом, если честно.

Волчица усмехнулась и села рядом:

– Тогда рассказывай давай!

Что же, Скай и Фокс поведали все, что смогли вспомнить.

Айенга ни разу не перебила – слушала внимательно. Видно было – ее все услышанное озадачило немало. Когда дошло до разговоров о книге, одержимых воинах и шамане Бъёдне, она еле слышно выругалась себе под нос.

– Ужасные новости, – вздохнула она наконец. – Я бы хотела посмотреть на книгу, конечно, но… не здесь.

– А что? – насторожился Фокс.

Айенга неопределенно переступила передними лапами – выглядело это так же, как если бы человек пожимал плечами.

– Предпочту быть на своей земле, когда увижу нечто, чему я не знаю названия, – сказала она. – Я имею в виду – земле, которую я хорошо знаю. И поближе к Долине Рун. Расскажи еще раз, как ты чертил защиту!

Фокс послушался, описал все в подробностях. Айенга одобрила выбранные руны и способ их размещения, и наконец признала – вряд ли кто еще смог бы сделать лучше. А теперь собирайся – сейчас световые ни коротки, а жилье неблизко. Идем.

– Айенга, а откуда ты знала, что мы вернемся именно в этот день? – Фокс задал наконец тот вопрос, который не давал ему покоя.

– Я не знала. Я тут и осталась – мне не хотелось, чтоб с тобой что-то случилось.

– Хм.

– Ну и как бы ты узнала, если бы гномы замыслили недоброе?

– Не твоего ума дело, ученик, – хмыкнула она. – Поднимайся и идем.

Никак. Может, я сумел бы ее позвать, если что, а может, она рассчитывала просто на свое чутье – Скай сказал это мысленно, но Йэстен-Фокс отчетливо слышал в его мыслеречи смешливые ноты.

Все трое двинулись прочь – Фокс и Айенга пешком, Скай в небе.

И шли они еще сколько-то – пока солнце не начало клониться к закату. Минули Руку Фольди – ничейные земли заканчивались, и Фокс украдкой вздохнул с облегчением. Может. Если бы Айенга не вышла встречать, они бы со Скаем летели всю ночь и к утру, вымотанные, были бы в Скарборе. И отсыпались после сутки. Но с волчицей рядом всадник чувствовал себя спокойнее – а потому решил не мучить ни себя, ни Ская – и переночевать у костра.

Может, это была ошибка, а может – скорее благо.

Костер, тепло драконьего бока, колкие звезды в вышине – блаженный, желанный отдых! Айенга вызвалась сторожить, и всадник не стал возражать.

Спал Фокс беспокойно – вздыхал, вздрагивал, натягивал выше край плаща – точно мерз даже под скаевым крылом и сохраняющими тепло чарами Айенги, и никак не мог согреться.

Проснулся резко, будто толкнул кто в бок: еще небо даже сереть не начало, так, еле заметно боги обвели светлой краской зубчатый край гор, сделав их различимыми на густом ночном бархате неба.

До того, как эта краска нальется золотистым и багряным, еще не меньше пяти лучин.

Айега вопросительно взглянула на всадника. Скай вскинул голову, вслушиваясь в ночную тишину.

Йэстен же потер лицо ладонью:

– Да виделась всякая муть под утро… сон ли, или другое что?

– Или…?

– Сон. Просто сон, я думаю, – Йэстен поднялся, разминая затекшие руки и ноги, и продолжил:

– Я словно попал в какие-то залы – снова под землей, кажется. Или в толще скалы вырубленные – но не гномьи, нет. Вроде бы – высечены из камня колонны и своды, и резьба на стенах… Только ничего похожего я никогда не видел. Вообще. Все чужое. То ли под землей – так глубоко, что даже гномы не дойдут, или наоборот, выше даже Драконьих Гор. Там не чувствовалось ничего привычного – ни запахов, ни звуков, ни течения сил в толще земли… обычные сны – даже те, что я видел про Бъёдна – были понятнее. Я почти всегда чувствую и вижу во снах так же, как наяву, понимаешь? А здесь – здесь ничего. Даже воздух не течет, стоит, как кисель в кружке, остывший, густой. И там – в этих залах – собрался народ. Он были похожи на наших элфрэ статью. Но все закутанные с ног до головы. И я не смог определить – элфрэ это или те, кого я называл драэва.

Зал, где все собрались, был велик – под стать площади какого-то города, не меньше. Народ толпился по краю, зато выложенная каменными узорами круглая площадка оставалась свободной. Там, в ее центре, возвышался каменный же постамент, плотно обвитый каким-то корнями – то ли настоящими, то ли высеченными из цельной породы.

Собравшиеся ждали чего-то или кого-то. Я понял это по их напряженному молчанию. Да, ждали – когда в дальнем конце площади закутанные фигуры пришли в движение, я разобрал – небольшая группа движется к центру, к этому постаменту. У идущих были факелы, они пели что-то на одной ноте, неразборчиво. Впереди шли двое – мужчина и женщина, с непокрытыми головами. Теперь я рассмотрел лица – темнокожие, с тонкими чертами… как у тех, с кем мне довелось сражаться в гномьем городе, да. Мужчина был слеп – во всяком случае, глаза его были плотно завязаны тканью. Женщина поддерживала его за руку, но мне казалось, что делает она это больше из почтения – мужчина шел твердо, спокойно, не так, как ходят слепцы.

Когда они подошли к постаменту – сопровождающие отстали, пропустили этих двоих вперед – слепец и вовсе выдернул ладонь из ее пальцев и указал на сплетение корней. Та уверенно подошла совсем близко, протянула руку, и корни расступились, раскрывая ей какой-то странный меч, больше напоминавший латную рукавицу с приделанным к ней извилистым клинком. Она вздрогнула, словно от неожиданности, однако надела эту рукавицу и вскинула клинок вверх, а толпа ликовала, пела и что-то кричала. И её рука в этой рукавице стала похожа на меч, что словно бы рос прямо из тела. Слепец стоял и слушал эти крики и песни, и мне почему-то казалось, что дальше должно последовать что-то очень и очень важное – но сон стерся, померк и растворился клочьями жидкого тумана, как будто мне дохнули в лицо дымом от потухшего факела.

А после я увидел еще кое-что – не менее странное.

Айенга смотрела с нескрываемым интересом, и Йэстен продолжил:

– Черное небо без звезд, густой лес, вроде здешнего, что ты нам уже показывала, но черный, словно сгоревший изнутри, мертвый и иссушенный; вся земля покрыта снегом и льдом, скована стужей. Должен был дуть ветер, и когда я увидел какие-то черные тени, я сначала подумал, что это просто колышутся ветви, но нет, это были живые существа, что они идут в леса и сливаются с общей чернотой, теряясь в ней и исчезая. И всё выглядело так, как… знаешь, мне показалось, что подобное можно увидеть, когда сам мир погибает, насколько все холодное и безжизненное. А ветра – ветра вовсе не было. Нечему колыхать ветки, неотчего им дрожать.

– Иное, чем тут? – уточнила Айенга. – Совсем иное?

– Совершенно, – мотнул головой Йэстен, окончательно скинув с себя сонливость. – Тут природа словно бы замерла в ожидании весны, тихо и холодно, да, но все живое.

– А там?

Фокс помолчал и произнес негромко:

– Мертвое. Все, кроме самого народа. Мертвый лес, мертвое небо, мертвая земля. Будто вместо огня жизни в них – пустота.

– Тебе не показалось похожим хоть что-то? – настойчиво повторила волчица, и Фокс, похолодев, сообразил, что она пытается узнать у него.

Собрал всю силу духа в кулак и ответил:

– Я думаю, это то, что когда-то могло быть, а не то… что будет. И нет, тот мир ничем не напоминал мне нашего. Ни капли.

– Черные сны, – подытожила Айенга. – Коварные сны.

– Черные сны, – согласился Йэстен.

Подумал про себя: дай боги никогда больше их не видеть.