Фольди был лучший из сынов Севера.

Фольди был герой. Ростом велик – на две головы выше любого мужа людей горскун, на четыре – своих братьев по отцу.

Фольди был сыном Фьорберга и женщины рода горных троллей. Когда Фьорберг – тогда не звали его еще проклятым и приносящим беды – в облике смертного мужа сошел к живущим, он выбрал себе женщину из своих старших творений, и то была мать Фольди. Где-то говорят, что народ тот – высоченные, ростом по полторы сажени, с красивой светло-ореховой кожей, рысьими глазами и густыми длинными волосами – звал себя «алдани», но правда ли это, никто сейчас не скажет. Нынче их зовут на севере троллями, потому что всякое существо, что ен плоть и кровь земная, и не плоть и кровь божественная носит здесь это имя. Троллей не счесть – мелкие неразумные иль огромные и ликом иль прекрасные, иль ужасные неимоверно, все они – «тролль». Потому что значит это слово в числе прочего «другой».

Фольди был сын Хранителя, и притом еще по крови тролль-алдани. Фольди все любили – когда он родился, плясали в небе драконы и птицы, пели звезды, все болота покрылись спелыми морошкой и клюквой враз, вот так была рада сама земля.

Фольди жил с людьми – но помогал всем. Он был искусен во многих делах – а пуще всего умел он защищать то, что дорого ему. В бой с недругами шел с песней, сражался копьем из цельного ясеня, топор ему ковал самый старший из гномьего рода, а Ингар-Громовник наладил топор тот на дубовое топорище. Ингар был двоюродный брат нашему Фольди, и людям помогали они вместе.

Звали Фольди все Защитником Народа, не было у нас других защитников, не был нужен нам никто.

Не было всадников на Севере в золотое время, полное ворожбы акларийских искусников – не нужны они были. Вместо всех всадников был у нас Фольди.

А потом Фольди не стало – и пришло лихо.

Кто убил Фольди? Никто не ответит. Здесь говорят – мелочный и трусливый горскунский пес.

Горскунские скальды скажут – завистливый гномий поганец. У! Сколько крови было после, как стали искать – кто же?

Кто убил Фольди? Камень убил, это все знают. Тяжелый камень с острым краем. Железо, упавшее с неба – кто подобрал его, кто вложил в пращу? Сколько раз спросишь, столько разных ответов найдешь.

Когда умер Фольди, не хватило земли и камней, чтоб поставить крум для него, так могуч был герой. Когда умер Фольди, плакали драконы, тролли-алдани, люди и гномы – от крика, стоящего над землею, дробились скалы. Плакало море – с той поры соль в нем, горькая соль.

Тело Фольди сделалось камнем, пальцы из земли по сию пору виднеются – как вскидывал руку Фольди, от камня заслониться не успевая, так и осталась она, поднятая.

В последний раз над мертвым телом его собирали тинг вместе гномы и люди тогда. Повздорили. Поспорили. Злоба меж детьми Онгшльда и Фьорберга легла. Добрые тролли ушли с горя в самые высокие горы и дальние края, озлившись на остальных – не стали слушать. А альтинг кончился большим злом – убивали друг друга отказавшиеся верить соседям гномы и люди.

Крови много лилось – все искали: кто же убил Фольди?

И не нашли.

Фокс слушал глухой гномий говор, и думал об одном – разве он узнал Север? Ему казалось, что да – но чем дольше говорил сам Карн и его «Мастер Слова», пшеничнобородый муж в ярко-зеленом плаще, тем больше понимал – и на зерно овсяное не узнал. Так, чуточку надкусил это зерно. Наполовинку, пожалуй. Но что такое половинка зерна перед полным амбаром?

Всадник чувствовал себя странно. Он напоминал себе норного зверька, но вовсе не лисицу, которой его прозвал Вильманг, нет. Представь, всадник: полевая мышка, пробравшаяся на зажиточный двор, радуется своей удаче, усердно подбирает оброненные крохи и дивится изобилию – но ее крохотный ум не может вместить в себя существование амбара и кладовки. Представь саму эту мышку – такую серую, брахатную, с полоской на спине и рыжинкой на боках. Представил? Посочувствуй зверьку, когда тот увидит, насколько богаты хозяева двора. Потому что ты ее понимаешь – впервые осознал, насколько велики и обширны глубины того, что ты не знаешь о севере. Его минувших веках, его живущих, и том, что творилось здесь, пока твои предки – да-да, твои, сын торросского берега – воротили историей мира. Слагали песни, летали на золотокрылых, янтарных драконах, приручали магию – а сколько знали о том, что на другом краю мира от них творится?

Может, и знали – побольше твоего. Только вот от того знания тебе через века ничего не перепало – так что добывай их сам, Йэстен-Фокс.

Вот поэтому вы сейчас ты идешь по земле, пока Скай сопровождает тебя в небе, идешь и слушаешь все, о чем не спрашивал, но что гномы почему-то посчитали нужным рассказать.

Фольди был лучшим из сынов севера, наш Фольди.

– Карн, а если бы этот тинг, ну, наши переговоры, завершились бы так же, как и тот, древний… ну, когда так и не нашли убийц?

– Тогда завершилась бы история моего народа, наверное. Вашего – тоже, – Карн глянул искоса. – Не в единый миг, но… если очень долго воевать, рано или поздно закончатся те, кто может держать оружие.

– Но вы хотели напомнить о…

– Да никто про это не забывал, о чем напоминать! Ваш Грамбольд – умный муж, хороший вождь. Он не расценил мое приглашение к месту – как говорят – зарождения вражды наших народов так, как это понимаешь сейчас ты.

– А как я понимаю?

– Как оскорбление?

Фокс только озадаченно помычал – Карн его раскусил. Отболтался:

– Не совсем. Как, скорее, желание все же понять, наверное?

Карн хмыкнул. Не стал спорить, только добавил:

– А о том, что же меня заставило и переговоры вести, и тебя позвать, всадник, я тебе расскажу на месте. Решение далось мне непросто, не скрою.

– Это потому, что я кажусь вам приемышем клана снеррг?

– Да, юноша, да. И… не только. У тебя хорошо варит голова, я гляжу – так подумай еще. Может, поймешь? Ты говорил с нашими воинами, ты знаешь, что за зараза гложет горы изнутри – думай.

– Ни снеррги, ни их конунг, ни я сам не знаемся с теми, черноликими, – быстро проговорил Йэстен. – Я их даже не видел никогда!

– Я это понял, – кивнул вождь. – Я до последнего не знал, какую правду о вас увижу, когда шел к Руке Фольди со своим отрядом.

Вождь помолчал и добавил, точно поясняя все-таки выбор места:

– Фольди, говорят наши шаманы, до сих пор оберегает детей севера – он стал частью этой земли… только вот сила его почти вся ушла, растворилась, впиталась – когда в нем одном она была, то был могучий герой. А по всей земле растеклась – стало ее мало. И она тает, год от года – а годов этих уже не одну тысячу утекло, как ты понимаешь.

– И поэтому теперь здесь стал нужен всадник, – задумчиво произнес Фокс. – Понимаю.

– Много поколений сменилось, – проговорил Мастер Слова, молчавший после того, как завершил сагу. – Очень много. А других заступников у нашего народа нет.

– У вашего?

– У нашего, у нашего. Горскунцы – любимые дети Онгшльда, он их судьбами и занят. Вон, свою младшую вестницу послал с вами!

– Айенгу никто не посылал, она сама… Она моя наставница, – заметил Фокс. И добавил, чуть покривив душой: – Она не таит на вас злой мысли!

– Что же… может, не так уж Старик-с-Копьем нас и презирает, а, конунг? – удивился Мастер Слова.

– Посмотрим, – буркнул Карн. – Посмотрим.

«Во всяком случае, вам повезло больше, чем троллям… если я правильно понял, что значит то самое «алдани», – подумал Йэстен и вздохнул, промолчав. Говорить с гномами было непросто – легче уж в ведре без ручки камни таскать! Ничего, справится – камни тоже таскал, когда тренировался правильно нагружать тело, не изматывая его, а заставляя слаженно работать каждую мышцу.

Предгорья казались необжитыми, пустынными – где же двери в поселение?

Пока шли, недолгий день предзимней поры расцвел и опал, как лепесток огня на сухой, но тонкой ветке – только что было светло, ясно, солнечно, а глядь, серый пепел густеющих теней под ногами, рыжий тусклый уголек заката тлеет за горами, холодный вечерний воздух студит ладони и щеки, надо бы натянуть капюшон и рукавицы… гномом нипочем, знай себе маршируют, будто холода не чуют вовсе. Впрочем, верно, и не чуют – привыкли.

– Подморозит ночью, – вздыхает один из гномов. – Вызвездит, льдом обтянет.

Фокс с удивлением взглядывает по сторонам – а ведь верно! Для подгорного жителя-то говоривший хорошо знает природу поверхности.

– Мы будем уже дома к ночи. Дома тепло, – отзывается его сосед, и всаднику остается только удивиться. «Дома», «тепло» – эти слова не вязались с представлением о норе, прогрызенном в горной породе… или какие там жилища у гномов?

Всадник тряхнул головой – все-таки он успел нахвататься странные представлений о низкорослых северянах, надо же! Не станет ж народ, который умеет ковать такое оружие и плести такие кольчуги, ютиться по норам, как еноты. Точно не станет. Так где же ворота, что ведут в подземные жилища?

Фокс понял, что никогда бы не увидел и не нашел входа в чертоги гномов, если бы ему их не показали – до того неприметной была расселина, в которой прятался проход в коридор, ведущий в глубину горы.

– Если Скай там не поместится, я вернусь обратно, – мрачно пошутил всадник, глядя на узкую щель.

– Подойди ближе и рассмотри, как следует, – проворчал Карн. – Мы ниже тебя, это да. Но кто сказал, что нам нравится скрести макушкой потолок?

С этими словами он вошел в тень и пропал там. За ним потянулись остальные. Всадник все мешкал.

– Своды залов у нас достаточно высоки, а коридоры – вполне широки, чтоб вместить любого гостя, – гордо ответил Мастер Слова. – Иди за мной, всадник. И зови своего дракона.

– Дракон уже здесь, – Фокс кивнул за спину Мастеру Слова. – Идем.

За расселиной – та оказалась вовсе не узкой трещиной, а искусно прячущимся в тени соседнего выступа широкой, с добрые ворота, и высоким проемом, явно укрепленным неведомым раствором и подтесанным умелыми руками – ни дать ни взять, а сводчатая арка. Вместо сворки ворот в ней стояла плотная, густая темнота.

Что рассмотрят мои глаза там, за каменными стенами? Даже глаза всадника?

Фокс крутил головой, понимая: темнота слишком густая. Скай не успел ответить – впереди в колонне затеплился огонь. Светлый, слишком светлый для простого факельного пламени – бледно-золотой, как отблеск топаза в солнечных лучах.

– Рудничные фонари, – сказал Мастер Слова, вынимая из-за пазухи округлый камень, бледно мерцающий точно таким ж светлым золотистым блеском. Со стены гном ловко, не глядя даже, снял пустой фонарь, откинул дверцу, положил туда камень, замкнул дверцу – и камень засветился еще ярче.

Фокс видел – так поступают практически все идущие. Скоро процессия и вовсе пошла свободно и быстро: света стало хватать на то, чтобы не осторожничать, ставя ноги. Впрочем, пол тоннеля был и без того ровный. Потолок поднимался на два добрых человеческих роста, гномы не соврали. Для чего он им, такой высокий?

Фокс не успел спросить, раньше услышал слова Ская:

Взгляни по сторонам.

Взглянул. Стены гномы не ровняли целиком и не полировали – только в отдельных местах, та, где на камень был нанесен рисунок. Резьба, точнее. Она была похожа и непохожа на резьбу в камне, которю Фокс видел раньше – даже от той, покрывавшей Пальцы, она отличалась. Исполнением. В основном, орнаментами – но ен сюжетом.

Герои и путешественники, короли, драконы, змеи морские и земляные. Моря и горы. Военные походы и…

– Фольди, – прошептал всадник, задержавшись рядом с одним особенно искусным изображением. – Это же – Фольди?

– Да, – отозвался Мастер Слова. – Лучший из героев.

Гном внимательно посмотрел на аргшетрона.

Голос Ская прошелестел в голове снова: не спрашивай его. Ему не хочется отвечать

Вижу, Скай.

«Эти своды готовы принять любого гостя». Их возводили затем, чтоб любимый брат и лучший из детей севера смог прийти в гости к созданиям своего отца. Приходил ли? Кто ж его знает. Кто ж знает, был ли этот Фольди на самом деле – подумал было Фокс, и не выдумали ли его от неизбывной тоски сами гномы?

Нет, вряд ли они его выдумали, Тэнно. Такое не выдумаешь – чтоб потом давиться горечью сожалений из поколения в поколение.

Тэнно – это обращение, старое, детское еще, внезапно отрезвило всадника. Все-таки циничности северян он успел нахвататься преизрядно… не сказать, что это было плохо, да только Йэстен впервые понял, что изменился за прошедший год – сам себя едва узнает. Прибавил шагу – пока глазел, успел отстать. Даже Мастер слова – интересно, имя-то у этого Мастера есть? – ушел вперед. Мол, света вокруг полно, а коридор один, не заблудишься, догоняй.

Он и догнал – а там и спросил у Мастера слова про имя.

Гном лишь загадочно покачал головой и хитро улыбнулся:

– Пока я ношу этот титул – мое имя и есть Мастер Слова. Для всех, кроме, пожалуй, моей матушки!

И засмеялся. Фокс улыбнулся в ответ – что тут еще скажешь?

Двинулся следом, стараясь больше не отставать – ход ветвился и расходился жилами в нутро горы, повороты мелькали, затянутые темнотой, в некоторых отсветами рудничных фонарей мелькали другие ходящие по улицам жители, один раз мимо прошла группка рабочих с тачками и инструментами – поклонились вождю, настороженно замерли, разглядывая гостей; зашептались в спину. Фокс не оглянулся – шел дальше. Путь под землей тянулся с добрых пол-лиги еще, прежде чем пришли они в место, названное Мастером Слова «Дом клана Железной Длани»

И это был настоящий город – только под землею.

Как описать подземное устройство таких Домов тому, кто не видел их? Фокс думал об этом всю дорогу. Смотрел и запоминал. Понимал – он должен рассказать. Айенге, Вильмангу, потом и Силасу, когда снова увидит учителя. Это было… невероятное место. Построенное давно, очень давно – это с резных картин у входа стало понятно – горное жилище поражало. Пещеры? Нет, городские площади! Искусно намеченные в толще скалы очертания зданий, явно выполненные в большей мере ради красоты – и входы прямо в стенах, проемы жилых зданий без дверей, у порогов – каменные «рудничные фонари», а за ними, в оковах толстых стен – медовый свет очагов, голоса доносятся, смех. Мужской, женский, детский – только ни слова не понятно, хотя кажется: вот-вот узнаешь, что же говорят! Язык гномов напоминал горскунский, но больше своей напевностью и отдельным обрывками слов, не больше того.

Смотри, смотри еще – на высокие своды, на могучие колонны квадратного сечения, простые или с резьбою, на дома и светильники. Сколько сотен лет труда в них? Не сосчитать, как по годовым кольцам дерева ведь! Гномы явно изрядно потрудились в свое время, сделав из мрачной и пустой пещеры – город. Такой, где любого рослого гостя приветить можно.

Встреченные гномы с большим удивлением смотрели на чужаков с поверхности, и то, что пришли они вместе с главою клана, с самим конунгом, едва ли уменьшило изумление в глазах встречных. Разве что страх погасило – и то подростки и женщины смотрели с опасной… да, женщин было мало, детей – и того меньше. Это Фокс приметил сразу. Женщины гномов одевались по-всякому: и в многослойные юбки, поневы и цветные вышитыми кафтаны, дополняя все это множеством шалей и накидок, и в мужскую одежду. Они были крепки, часто – обширны телом, широкобедры. Лица – чистые, круглые, через одну курносые и широкоскулые… обаятельные. Не назвать красотками – но именно что обаятельные. Даже когда злятся, хмурятся или вовсе бранятся на домашних – впрочем, стоило мимо пройти вождю с удивительным гостями, брань стихала моментально.

Фокс неожиданно для себя хихикнул – очень уж похоже было на то, как он проводил первые дни в Длинном Фьорде!

Тем временем идущие проследовали к невзрачному длинному дому, пристрою другого – высокого и знатно украшенного резьбой и фонарями.

– Помещения стражи, – пояснил Карн, дождавшийся всадника, дракона и Мастера Слова. – именно там есть кое-что… кое-кто, на что стоит тебе взглянуть. Но лучше – завтра. Путь был долог, поэтому сперва стоит вас накормить и дать отдых… да. Ты спас моих людей, Фокс-Йэстен, всадник Ская. Мы тебе должны хороший прием в таком случае.

Йэстен кивнул и проследовал к красивому дому – скорее всего, он был чем-то вроде Дома Конунга там, наверху. А еще всадник только сейчас спохватился – а ел-то он в последний раз утром, еще в полете: вяло сжевал лепешку и кусок белого сыру, запил холодным мятным отваром из фляги.

Голоден сейчас был – что горный тролль, не меньше.

Потчевали гномы его яствами простыми, но сытными. На столе помещались в мисках и горшках такие кушанья: печеные грибы, похожие на простые древесные воронки; томленая в горшках козлятина, какие-то зажаренные круглые шарики, вроде как из теста для оладий, с непонятной начинкой – то ли шкварки, то ли все те же грибы, да вареная с сушеными кореньями и то ли травами, то ли мхом, рыба – странная какая-то, чрезмерно жирная и полупрозрачно-белая. Мягкая и почти безвкусная, а у рыбьей головы не оказалось глаз, как рассмотрел всадник, кода в миску ему попала целая тушка. Костей у рыбы тоже не было почти – одни хрящи. «Глубоководная подземная рыба-фисви», пояснили ему. Ну, фисви так фисви… название такое он слышал впервые. Бульон с рыбой, оказалось, был заправлен не кореньями и травами, а разными видами съедобного мха и лишайника, есть его полагалось с теми шариками – гномы их попросту называли «комы». Комочки, стало быть, ага.

Фокс осмотрительно предпочитал налегать больше на блюда понятные и простые – козлятину да соленые побеги дикого чеснока. Видать, для гостя расщедрились – соленья так рано открывали редко даже люди поверхности.

Пили гномы напиток, похожий на очень слабое пиво – настолько слабое, что хмеля в нем, считай, и не было, и подслащенную медом теплую воду. Всадник вежливо попробовал первое, но предпочел все же второе питье. Пожалел, что под рукою нет такой привычной уже к почти каждой осенней трапезе брусники – хотелось заесть пресноватое из-за нехватки пряностей и жирное. Утащил еще один стебель чеснока. Подумал – на свой лад эта еда даже неплоха, но он уже так привык к травам и ягодам, обжигающе-пряному вкусу черного перца и розмариновой горечи, что без них трапеза кажется одновременно тяжелой в животе и пустой на языке, не дающей полноты вкусов.

Но перебирать харчами в гостях не пристало – допил теплую воду с медом, вздохнул. Отдал Скаю с горкой наполненную вторую миску – есть столько, сколько предлагали гномы, он был не в состоянии.

За трапезой гномы молчали – изредка только просили передать что-то, и то делали это часто только жестами. Обычай, сообразил всадник. Тоже молчал – думал и поглядывал по сторонам. Народу за столом в зале, куда его пригласил вождь, собралось немало – при чем не только взрослых, но и подростков. Мужчины, женщины, старики и дети. Наверное, это была ближняя и дальняя родня вождя, сообразил Фокс, но спрашивать не стал – раз уж тут не принято болтать за едой. Вот, наверное, пока что только этим гномы от людей и отличались так сильно.

После трапезы конунг велел проводить гостя в комнаты, где можно спать или предаваться думам – так и сказал, да. Напоследок добавил:

– Все дела – завтра, в час Первого Камня.

– А?

– По вашему – чуть позже рассвета, – пояснил Мастер Слова, вызвавшийся его проводить. – Кода солнце покажет диск из-за края земли.

– Это называется – четвертый петушиный крик, – сонно заметил Фокс, усевшись на низкое ложе из войлочных одеял.

– Пусть будет так.

Едва Мастер Слова покинул гостей в их комнатке – небольшой, Скай едва втиснулся, свернувшись посередине – Фокс сдернул с ног сапоги, накидал войлоков под бок драконы и свернулся на них, натянув плащ на уши – даже фонарь, оставленный ему, не погасил… да он и не знал, как гасить эти свет-камни. Скай тогда попросту накрыл всадника крытом поверху – и оба погрузились в сон.

А утром Фокса и Ская повели в тот самый пристрой – караульные залы, как сказал Карн. Стражничьи казармы и оружейные, да кладовки… и, конечно, места, где можно запереть пленных.

Пройдя оружейные и казарменные залы, гномы и гости их спустились по винтовой лестнице на уровень ниже. Странно было погружаться в подземелья, и так находясь внутри горной гряды. Ниже, ниже… куда еще ниже? Винтовая узкая лестница вела, как сообразил Йэстен, в тюремные камеры.

– Темница. Для тех, кто законы нарушает обычно. И, как выяснилось, для тех, кто с собой не в ладах, то же отлично подходят, – Карн коротко оглянулся: поспевает ли за ним всадник?

Тот не отставал. Удивленно уточнил только:

– У вас раньше никогда не бывало, что кто-то… не в себе?

– Вот именно так – никогда, – отрезал вождь. – Сейчас увидишь, о чем я говорю. Хорошенько смотри, да если что – берегись.

Помолчал и добавил:

– Я не знаю, что сделает Бъёдн, увидев тебя.

Бъёдн, говорил конунг, на исходе прошлой зимы ходил молить небо и землю дать силы разобрать руны. Бъёдн хотел нас всех спасти, но что-то вышло совсем не так, как он задумывал.

Бъёдн, понимаешь ли, всадник, шаман – сильный шаман. Он жил не в клане Железной Длани, он родом из штолен семьи Большого Молота пришел. Нам потом рассказали – когда мы нашли его.

Как так вышло? А так, всадник – пришли наши враги, те самые, и их было мало, а нас много, и мы победили… хотели уже утаскивать тела, как вышел он – говорил коротко, странно, да имя-то свое назвал, и попросил – не трожьте. Я сейчас…. Сейчас, сказал. И сел посреди побоища. Возил пальцами в пыли, в крови – чертил знаки. И пел себе под нос тихонько. Пел и пел – говорил, Песню Рун пою. Я ходил наверх. Я просил Хранителей – и они мне дали силу рун.

У нас не было причин не поверить сначала – да только просидел он так два дня. Сидел все, пел… кто ближе подойдет – у того в голове мутилось. Двоих унесли без сознания даже. А потом Мальмфри, мой племянник и знаток колдовской науки, воротился из дальней штольни, где защитные знаки подновлял – и такой крик поднял!

Велел сзывать всех шаманов и чаровников, кто сможет приехать – а этого Бъёдна – или, как племянник сказал тогда, «того, кто под этим именем пришел» – вязать и в камеру сажать. И сам, сам, бедовая его голова, чертил потом знаки на дверях камеры, сам бормотал заклятия – и звал проверять тех, кто приехал: надежно ли закрыл?

Конунг шел впереди, и глухо, гулко отдавались в камне под ногами его тяжелые шаги. Конунг говорил и говорил, а Мастер Слова, идя сзади всадника, молчал – ни звука не вставил.

Фокс тоже молчал, не перебивал. Даже на мысленный разговор со Скаем не отвлекался. Вот эти ходы были уже слишком узки для дракона, и оттого Скай остался ждать у входа в караульные залы – в сочетании с тем, что слышал сейчас Йэстен-Фокс, оно внушало тревогу. Как бы хотелось сейчас, чтобы рядом был друг, который знает руны не хуже тебя! Фокс слушал дальше… и все больше терялся.

– Закрыл-то надежно – Мальмфри точно меду на крови Фольди заведенном, хлебнул: так велик его колдовской талант, дарованный предками. Счастлив я и счастлива моя сестра, мать Мальмфри – такой отпрыск славный в роду! Но не о том речь. Закрыл он надежно, да. Но, вышло-то как: поздно спохватились закрывать. Кто-то из шаманов брал вещи Бъёдна – двое из тех лишились разума и после убили себя. Перед этим пели – точно так же, как он пел. Песня, чтоб ее, Рун! На черные сны жаловались те гномы, что теряли сознание рядом с магом из семьи Большого Молота.

Руны ли принес Бъёдн? Проклятие на смерть больше они напоминали! Такова, значит, милость Хранителей нашему роду? Мы так и не поняли этого… Всадник, а ты понимаешь? Ответь уже – ведь вот за этим-то вы тебя и звали.

Фокс запнулся: вопрос Карна был внезапен, и ударил, как пудовый кулак, под самое солнечное сплетение. Что отвечать? Что?!

Выровнял дыхание и проговорил, так твердо, как смог:

– Я понимаю одно – Хранители не таковы, чтоб захотеть извести чужих детей, тем более так! Раз Фольди ваш больший брат, а Фъорберг – брат самого Онгшальда, вы – братние чада ему, Отцу Севера. Онгшальд… я видел его. Он не показался мне тем, кто станет изводить неугодных медленным ядом – я говорю это от сердца и от разума одновременно.

– А что бы сделал тогда Старик-с-копьем, Хозяин Волков?

– Войну развязал, – буркнул Фокс, взглянул под ноги, а потом поднял голову и уставился прямо в глаза Карна, стоящего подле. – Простую и открытую войну. Не то бултыхание, что сейчас мучит горы по обе стороны – под и над землею. Руны не для того созданы им, к тому же. Я полон рунной грамоты, по самые уши налит настоящей рунной песней, но сделал ли я хоть что-то вам худое?

Фокс слышал, как всколыхнулись у него за спиною – даже, кажется, Мастер Слова полез за спину, потянул нож-сакс за рукоять. Но всадник остался стоять неподвижно.

– Я повторяю – Карн эрнТрому, сделал ли я худое кому-то из вас?

– Не сделал, – мягко ответил Карн. Повел рукой – разжались ладони на оружии за спиной всадника. – Мальмфри видел тебя, ты ему понравился. Мне ты тоже нравишься. Поэтому – взгляни на Бъёдна и объясни, что ты видишь… и правда ли не желают извести нас не наши боги?

– Не желают они извести вас, – упрямо повторил Фокс. – Айенга приходила на переговоры, вы видели сами. Она – Хранитель.

– Хорошо. Тогда – смотри. Мы как раз пришли.

И Карн указал на запертую дверь в камеру, узкую и темную, еле освещенную крохотным фонарем.

Там, за прочной дверью с колдовскими рисунками по углам, и сидел обезумевший шаман.

Йэстен чуть наклонился и посмотрел в зарешечённое окно на двери. Пленник, обнаженный по пояс, сидел в дальнем углу и молча смотрел сквозь стену. Руки и грудь исписаны знаками – сродни тем, что на двери, той же колдовской силой наделенные… старые знаки. Выцвели и поблекли ровно – хотя краска вбита в кожу давно. По печам – светлые волосы рассыпаны. Шаман не стар, нет. Он могуч и силен – был, точнее, пред тем, как попал в камеру… а может, и до того, как запел странные свои песни. Сейчас мощное тело усохло, как от длительной лихорадки, а от природы светлую кожу подкрасило болезненной желтизною. Сидел гном не ссутулившись, как обычно сидят пленники, но гордо выпрямив спину и чуть вздернув подбородок – светлая густая борода по груди рассыпается, темляки в ней отблескивают… Гном тянул еле слышную ноту – одну, заунывную. Разглядев лицо, Фокс вздрогнул. Он его узнал.

Идет с горы муж в темном плаще, стылым инеем стянута светлая пепельная борода, украшенная темляками и смерзаются ресницы, он идет и шепчет странные, непостижимые слова…

Ма-Наксан Актон!!!

В ушах нестерпимо зазвенело. Всадник с усилием встряхнулся, выдираясь из наваждения собственного давнего сна. Торопливо начертал перед собою в воздухе рунный знак, выдохнул его имя – Мысль и Сила. Звон в ушах мигом затих, а Фокс, не спрашивая ничьего дозволения, добавил знаки на дверь – проскреб коротким хозяйственным ножом, не особенно трудясь над красотою линий.

– Я такого ни разу не видел, но это не руны, Карн. Это что-то им противоположное. Это… песня наоборот.

– Вот оно, значит, как, – кивнул Карн задумчиво. – Видел бы себя сейчас со стороны, всадник – белый, как меловая жила!

– Мне дурно от его неправильных песен, – признал Фокс. – Руны их гасят – но что было бы без них, я не берусь сказать.

Повернулся снова, разглядывая пленника – выцепил взглядом странные следы на плечах: черные, как от ожогов, пятна и потеки-полосы, ползущие по груди и рукам, словно бы кто облил Бъёдна краской и держал за плечи, стоя позади. Присмотришься – даже пятна от ладоней чуть светлее вроде вырисовываются даже… хотя нет, мерещится, точно мерещится.

– И знаешь, что, всадник? Те, кто потерял разум, расплетая им навороженное, перед тем, как убили себя, вцеплялись себе в плечи и кричали – «горячо!» Мы пытались их скрутить, но не вышло. – тихо пояснил Йэстену охранник. Фокс кивнул. Это было странно, но… Кое-что похожее он встречал в книгах. Проклятие Айтира, как называли то душевное истощение, что настигает магов, излишне ръяно предающихся магическим упражнениям. Может ли оно быть вот таким? Фокс оторвался от разглядывания пленника, его пусто, незряче вращающихся глаз, и спросил:

– Он что, спит? Камлает?

– Вроде того, – кивнул Карн. – Мы наложили знаки, ты же видел, только он же все-таки все еще шаман.

Всадник еще раз взглянул в камеру, и покачал головой. Что-то недоброе привиделось в направленном вникуда взгляде шамана Йэстену. Что-то тревожное и неестественное. Может ли быть это просто бременем того, про переусердствовал с чужой магией? Да. И – нет. Может быть все, что угодно.

– Я сумею помочь вам, мне кажется, – помолчав, произнес всадник, и добавил: – Сначала мне нужно будет объяснить все, что я сумел понять.

Карн, услышав это, с удовлетворением кивнул и скомандовал подниматься – и не было никого, кто не вздохнул бы украдкой с облегчением.

Когда вернулись наверх, в залы вождя, Йэстен первым делом выцедил три кубка горячего питья – сушеный белый мох, мед и немного трав – и, привалившись к драконьему боку, вздохнул с облегчением. К тому времени Карн, казалось, был уже готов лопнуть от нетерпения – но ждал. Понимал, видимо – аргшетрону пришлось нелегко.

– Я знаю только одно, что похоже на безумие вашего шамана. Это так называемое проклятие Айтира – Айулан Огня. Он дарует силу магам – но если ею, силой, распоряжаться неверно, она иссушит, как огонь, изнутри того, кто берет неумеренно из собственного сердца и из мира. Ведь вся магия – вся, конунг – это сила нашего мира, что течет через наши сердца. Руны это или чародейские науки юга, шаманские песни или заклинательские пляски… Не руны взял Бъёдн – скорее колдовство на южный манер, сказал бы я. Потому что руны-то я знаю – и это не они.

– Так почему он звал свою книгу – Книгой Рун?! – вскрикнул, не сдержавшись, Мастер Слова, что вено тенью ходил за конунгом, когда тот изволил беседовать со всадником.

– Книгой Рун? – изумился Фокс.

– Да, – кивнул Карн. – Именно так. По-моему, эта книга была самым дорогим для него.

– Книга, хм, – пробормотал Фокс. Так вот что он нес тогда, прижимая к груди, как сокровище, подумал всадник. Кивнул своим размышлениям и где-то внутри услышал слабый, еле слышный отзвук: ма наксан актон! Подавил желание вздохнуть – только зачерпнул еще питья, и, обжигаясь, выпил залпом, а потом сказал: — Покажите мне ее. Где вы держите эту книгу?