Лето было оглушительно прекрасным – снова. Северное холодное лето, полное свежести – травы из леса и морская соль, дикие ягоды и хвойный, моховый, папоротниковый дух, и речная сладковатая влажность, и блеск серебряной чешуи долгожданной добычи. После Мидсуммэра стало словно легче дышать – Фокс перестал вскидываться, как сторожкий зверь, в полусне от любого шороха, перестал бояться, что ночная тень за окнами, вычерченная лунным серебристым молоком по краю, превратится во врага, соглядатая, лазутчика… на альтинге он услышал много страшного сам, и рассказывал те пугающие вещи людям, как будто сам лично привел это жуткое, непонятное за собою – но отчего-то ему стало спокойнее.

Отчего? Теперь ведь, казалось, нужно стать втрое осторожней! Но, покуда Айенга не подсказала, всадник сам не мог разобраться:

– Теперь настороже все. Тебе не нужно стало бдить за всех, глупый лисенок!

И она засмеялась – смех ее был совсем человеческим, вообще без звериных интонаций и отзвуков тявканья. А Фокс только улыбнулся рассеянно – правда? И спросил:

– Ты же совсем помирилась со снерргами, пока меня не было, правда?

Айенга склонила голову:

– Правда, правда. Мы с Вильмангом за тебя переживали.

Фокс округлил глаза:

– Но со мной же Скай был!

– Да. Но это не отменяет моего знания о тебе – ты мастер влипать в истории. Вильманг тоже об этом знает, да к тому же ты вон что удумал!

– Но ведь мы узнали все, что хотели.

– Вести не самые добрые оказались, – Айенга махнула хвостом. – Впрочем, кто знает о враге – тот заранее вострит стрелы и точит меч.

– Я… Мы мало о враге как раз таки знаем, – Фокс возразил. – Вот бы сходить под горы, узнать, что в подземных ходах происходит!

– И не вздумай, – Айенга недобро хохотнула. Потом, мигом погасив веселье, добавила: – Я бы не особенно рассчитывала, что дети Фьорберга примут грамбольдово перемирие.

– Но с чего бы им его не принять? – возразил Фокс. – У них бед больше нашего. Это им куда страшней война со всех сторон, разве нет?

– Так-то оно так… но это дети Фьорберга.

– Да? А сами они им ругаются. Как-то…

– Знаешь, почему? Да потому, что Фьорбергу было все равно, что с ними станет. Я не могу точно знать, но думаю, тут все просто. Все же гномы – они так похожи на людей! Значит, разгадка есть. И она такая.

– Айенга, расскажи мне, что вообще с ним…

– Я тогда даже не существовала, мне нечего добавить к словам людей о нем, – Айенга, понял Фокс, вовсе не уходила от разговора. Она и правда не знала, что еще сказать. Вязалось это со знанием о ее истиной природе как-то слабо.

– Но ты же… Хранитель.

– Да. Младший. Как ты думаешь, почему некоторых айулан или хранителей, или этих… сокрытых зовут – младшими?

– Потому, что их силы в разы меньше, чем у богов, стоящих выше по старшинству, разве нет? – Йэстен неподдельно изумился. Ведь именно так его учил Силас, именно это он слышал от жрецов в храме Айтира Солнечного Огня или Эмуро Владыки Волн… разве как-то иначе устроен этот мир?

– И это тоже, – нехотя признала Айенга. – Может, вам – живущим – это и важнее в первую очередь. Но, знаешь, далеко не все из таких, как я, были рождены одновременно с миром – или даже до него. Так что Фьорберга – Старшего – я не помню вообще. Знаю только слово о нем – онгшальдово слово. То, которое тебе повторяли Урм и Айсвар. Слово о том, как Фьорберг создал народ, не дав тому вместе с жизнью ни наставлений, ни уклада – только свободную волю и могучий характер. А потом едва не убил весь остальной мир – тогда скажи, так ли уж неправы гномы в своем непочтении к отцу?

– Выходит, правы.

– Только все равно они мне не по нраву, – Айенга зевнула. – Они убивали моих людей.

Фокс сдержал смешок – Айенга, избыв свою провинность и снова получив среди людей Волчьего рода свое прежнее место, изменилась. И такой она ему нравилась больше – сила Хранителя развернулась в ней, точно река в половодье, и захлестывала мощью, стоило только вслушаться в это течение. А еще от волка в ней становилось все меньше – и все больше от… человека? Нет, скорее, такого Хранителя, каким предстал Онгшальд. Йэстен-Фокс не мог найти точного объяснения – и хорошо, что Скай понимал его без слов. А с кем другим наблюдением этим он делиться и не стал. Не за чем.

А время шло. Фокс сходил на ладье со Стейнаром в Медвежий – один, без Ская. Хотел присмотреться, понять – что ж такое о колдунах рассказывают… На медвежьего ярла глянуть хотел, даже торговую надобность выдумал. Прикинулся, стало быть, торговцем из Янгорра. Альдебар отказал во встрече чужеземцу. Может, аргшетрону не отказал бы – а что там какой-то купчишка! Фокс, впрочем, опечалился совсем слегка – он умел складно врать, да только, Йэстен-Фокс задумался над этим, лишь получив отказ – получилось бы у него обмануть словами взгляд бывалого воина? Стейнар советовал еще когда не обольщаться – ты, говорит, сидишь и ходишь, дышишь и смотришь как привычный к седлу, мечу и луку со стрелами. Купец же из тебя…

Да. Никакой, верно – легко согласился он.

Среди трорргов старался держаться неприметно, разыгрывал нарочно чужака, не прятал удивления и, скорее всего, переиграл лишнего. Отчего бы тогда на торжише поймала его древняя старуха, и, насмешливо хехекая, как болотная тролльша, сказала, ткнув ему пальцем в грудь:

– Ты, малыш, стараешься казаться, да негодно делаешь. В ладонях до сих пор древнее золото звенит, в косе ветер полощет – выше облаков нахватанный, а туда же! Куда гривну дел, а?

– Конунгу в дар поднес, – растерявшись, брякнул Фокс.

Взглянул на старуху – белые, белей сметаны косы и темное, как из мореного дуба резаное, лицо, да и руки такие же, только пальцы от возраста не узловатые, а гладкие и гибкие, хоть и суше птичьих лапок. И глаза адамантовым блеском из-под косматых бровей горят. Окинул взглядом и наряд ее и сообразил: шаманка.

– Конунгу? Конунгу можно. Он хороший человек. Сильный. На добро сделал. Видимо, не дурачок ты, торопливый вот только…

– Бабуль, не выдавай, – шепотом попросил Фокс, перебивая.

Старуха рассмеялась – не каркающе и не надтреснуто, а молодо, звонко:

– Какая я тебе бабуля! Щегол! Я – Бъярка, запомни. Меня даже внуки только по имени зовут, ясно?

– Ясно, – низко поклонился Фокс, про себя умоляя: только бы старуха не донесла ярлу! Впрочем, они ж с ярлом не в ладах, кажется?

Хотел спросить у Бъярки хотя бы совета – да как голову поднял, глядь, а шаманки и след простыл.

Стейнар на рассказанное только головой покачал – шаманов не враз поймешь, что они сказать хотели. Всадник, поболтавшись еще с седмицу по торжищу, так и не встретил старуху снова – да и нового больше ничего не узнал. Засобирался обратно, в Скарбор.

Возвращался Фокс с ладьей Ингвара. Встретил там Квига и Кулле – братья выбрали себе море, и были здесь, средь этих горечью и белой солью оседающих всюду холодных брызг, индиговых и серо-стальных перекатов волн, черных от смолы канатов, да под широким квадратным парусом, как дома. Точно в волне родились – кажется, так про таких говорили? Как точно-то подмечено! Не лесом, не горами, не стрельбой и искусством меча братья были увлечены – морем. Солью и синью, ветром и водой. Меч, впрочем, тоже держать не худо выучились вовсе – Фокс помнил, Квиг силен, а Кулле вынослив и хитер, да. На загляденье новые мужи снерргов, в общем. Кто помладше, так и вовсе равняются на них, и это славно. Пример из них входил недурной, прямо скажем. Хъялти-малец с завистью смотрел на братьев, провожая в походы или встречая, вот как нынче – а как Йэстен приметил это, так и смекнул: тот Хъялти тоже из «рожденных в волне». И эта судьба его возьмет в свой срок – просто тот еще об этом не знает. Хлопнул всадник парня по плечу, сходя на берег, и сказал:

– Не завидуй, Хъялле17. И тебе будет время и корабль. Будет, верь – я знаю точно!

Тот лишь хмыкнул – да запомнил. И то сказать – неполную дюжину-то зим уже имел за плечами паренек. Поди не запомни… только оглянешься, вот она, твоя пора доказывать, что взрослый муж, а не дитя. Впрочем, сейчас ему те же Квиг, Кулле и Йэстен казались недосягаемыми: их мир был миром взрослых, а его – еще миром детей. Это только кажется – четыре оборота каких-то. Пропасть в пол-жизни, когда тебе меньше дюжины зим! Фокс улыбался сам себе – не мог поверить, что сам был таким не так уж и давно. Да что там – еще до грозы в небе над Кортуанском не так уж и отличался от этого мальчишки. А время и правда летит – едва успевай считать рассветы и закаты.

Осень сменила лето – вторая осень в северных землях показалась Фоксу слаще первой: чувствовал радость, как от приезда долгожданного гостя, и тишину внутри. Тишина же царила и снаружи – удивительная. Ни Квигу с Кулле, ни кому-то другому из его товарищей по посвящению не пришлось брать оружие по поводу серьезнее, чем отогнать вора или сразить зверя. Даже в море сделалось спокойнее: то ли у загадочных «рэвов» – этак горскунский люд, весь, какой только встретить успел Фокс называл разбойников с крайморского берега – что-то свое приключилось, то ли ушли в этот раз южный путь щипать, неизвестно.

Слово «рэв» значило «ворон» – и те разбойники, как сумел сообразить Фокс, были в общем-то тоже горскунского рода. Снеррги считали, что собрались там всякие побродяги, разбойники да отребье, и основали пиратскую вольницу на берегу, где иной народ не живет – что же, может, так и было.

Тот поход случмлся по осени уже – но до заморозков.

Когда накатила рыжина на листву, разошлась пылающей ржавчиной по лесам, вспыхнула, как факел, в осинниках, брусничным соком облила клены и ясени, и засыпала бронзой дубы, оставив бархатно зеленеть только ели да сосны – Йэстен поразился, как быстро летит время.

В летнюю пору он и не вспоминал, что пробыл в каранской земле почти год – а вторая осень этих мет напомнила: да, оборот миновал. Вторая зима уже идет с год, от холодного моря – не успеешь оглянуться, как вытянутся белые снеговые языки с вершин гор вниз, в долину, точно троллевы бороды, долгие, инеем поросшие.

Так и вышло – осень пролетела, как один долгий день. Вот отсобирали последнюю чернику, на равноденствие осеннее напекли пирогов с нею, наварили впрок густого, терпкого пива, накоптили-навялили всякой дичи, мелкой и крупной. Запекали на особый праздник, именуемый горскунцами «Зимние Ночи», все хозяйки жирных гусей, начиненных шалфеем и луком – Фокса к застолью в тот раз позвали в дом Хакона. Из всех друзей вильманговых Хакон женился раньше всех, дом у него был крепок, хозяйство – большое. Зимние Ночи отмечали без большого размаха, но добрых полдюжины вечеров – считалось, что с каждым все холоднее становится, и по завершению шестого окончательно завершается теплый и светлый сезон, и приходит зимняя пора. Йэстен-Фокс припомнил эти дни прошлого года, проведенные в Большом доме, и тогда он еще не знал толком, что празднуют-то – но жареных гусей запомнил. Вкусно, хотя непривычно – южные, привозные пряности в пищу снеррги добавляли скупо, только душистых трав не жалели.

Впрочем, плотному птичьему мясу, протомленному в печи так долго, что волоконца сами отставали от кости, никаких особых приправ не требовалось. Фокс уплетал гуся, черпал подливку ломтем хлеба и запивал темным пивом угощение, ничуть не отставая от друзей-северян.

Скай терзал полупропеченную козлятину – драконы, как ни удивительно, больше любили мясо слегка поджаренное, но обильно сочащееся красным соком, и когда могли себе позволить роскошества, лакомились именно им, хотя есть могли вообще все.

Гусиными крыльями деликатно похрустывала рядом Айенга – на пиры, где гостей много, она ходить не любила – как понял Фокс, все из-за давнего происшествия… о котором он так и не спросил – и не спросит уже, наверное. Ведь снеррги и его наставница и подруга помирились? Вот и нечего ворошить. Все шло мирно, уютное тепло накатывало с каждым глотком и каждым ломтем яства, с каждой шуткой и песней – разве может быть в мире что-то плохое вот прямо сейчас?

Так бы те Зимние Ночи и прошли спокойно – но накануне шестого вечера всех их – и Хакона, и гостей его – позвали в Дом, к столу конунга. Необычного в этом ничего не было – разве что позвать надумали под самый конец, а не сразу… как оказалось, тому была причина.

И конечно, северяне, как это у них водится, не сказали сразу о ней.

Грамбольд говорил здравицы, вел пространные речи о минувшем лете, положенным добрым словом упоминал юных мужей, посвященных этого года, и радетельных жен. Сверкали золотые и серебряные браслеты-ладейки на конунговых запястьях и взблескивали под воротом плаща гривны, горели рубины в той, древней, подаренной Фоксом-Йэстеном, и волчий перстень конунга по-прежнему красовался на руке вождя, даже средь всего этого великолепия ничуть не теряясь.

Стар конунг? Стар, да стариком никто не назовет – все шло привычно и гладко, да только ровно до одной-единственной фразы.

– Если все мои воины выпили и съели столько, что об этом уже можно спеть хвалебную вису, – молвил Грамбольд. – То собирайтесь, дело нам предстоит. Ты, всадник, собирайся тоже, с драконом… и тебя, Айенга, попрошу о том же. Поедем завтра совсем рано поутру навещать кое-кого.

– А что за дело? – первым спросил Хакон.

– Гномы, – коротко ответил Грамбольд, выждал не больше одного сердца и уточнил: – хотят разговора.

Собравшиеся зароптали – такие слова пришлись снерргам совсем не по вкусу. Гномы, говорили они. Вероломные гномы! Не нападали, приняв перемирие? Так не из хитрости ли? Гномы просят самого конунга вести с ними беседу? А почему не пожалуют сами?

– То-то мы их встретили бы, – хмыкнул Ингвар.

– Вот потому и не идут сами, – Грамбольд улыбнулся – широко, но недоброй эта улыбка была, совсем недоброй. И почему-то очень уставшей. – Они письмо отправили. С гонцом – тот чудом сумел разведчика уговорить выслушать. Просили встречи на ничьей земле.

– Ничьей? – захохотал Хакон. – Эта земля – наша!

– Что бы мы ни думали, а поговорить с кем-то из их вождей нахожу я недурным. Я хочу знать, что надумали гномы – и потому пойду. Я не настолько уверен в их чести, поэтому беру с собой вас – только свой лид18. И тех, кто не струсит, конечно.

С этими словами Грамбольд поднялся со своего места, осушил кубок, и завершил свою речь так:

– Зимние ночи пришли. Храни нас Онгшальд, пока поют метели! Утром жду вас, воины, у ворот.

Фокс пожал плечами и поднялся следом за вождем:

– Я сделаю, как говорит конунг, хоть и не дружинник. Мне кажется, и правда стоит узнать, чего фьорберговым отпрыскам нужно.

За ним нехотя потянулись и прочие, говоря что-то подобное же сами себе и окружающим, точно оправдываясь: не то что бы слово вождя не было важно, да вот гномы все равно казались всем – врагами, и больше никем.

Айенга догнала вождя и заговорила с ним, чуть тише обычного, Фокс и расслышал только потому, что слегка замешкался, дожидаясь, пока люди разойдутся от столов – а как уловил обрывок разговора, так и вовсе прислушался изо всех сил.

– Конунг, мне кажется, эта история с войнами меж людьми и гномами слишком затянулась… даже предложенные переговоры вызывают у твоих воинов желание напасть… в кого мы превращаемся?

– Я знаю, – ответил Грамбольд. – Я вижу.

– И все равно собираешься идти их бить в очередной раз?

– Они высылают нам своих переговорщиков, якобы, – внезапно осек ее вождь, – Но я не верю им – а значит, нужно собрать небольшой отряд и выяснить, что они хотят. Может, того же, что и мы.

Айенга не стала перечить, склонила голову, развернулась и в два прыжка оказалась рядом с Фоксом:

– Идем. Я пойду завтра с вами, поэтому помогу собираться.

– И проследишь, чтобы я лег спать, а не пел песни с Вильмангом? – усмехнулся всадник

– Да, – отрезала волчица. – Именно так.

Люди в отряд собрались быстро – раз уж конунг собирать полный лейданг19 не видел смысла, так что тянуть? Лид, он же – дружина вождя – люди, которые всегда готовы опоясаться мечом, выбрать покрепче топор или копье – и пуститься в дорогу, куда конунг велит, уж собрались.

Утро выдалось ясное – искристый иней на жухлой траве и камнях, палые листья оторочены по краю игольчатой белой линией, хрустко сминаются под ногами. Ползут по городу редкие пряди тумана, что ночью приходил с реки – в ярких лучах только поднимающегося солнца наливаются они матовым свечением, теплым, как мед.

Яркие блики на оружии, кольчугах, шлемах, умбонах щитов… снеррги снарядились так, как будто готовы были принять бой. Фокс понимал – может такое случиться. Сам он тоже надел кольчугу – спрятал ее, правда, под самой верхней одеждой, суконной теплой коттой. Еще и плащом прикрыл – под ним и меч не так заметен, к слову. Только вот вряд ли гномы – которые, Фокс помнил, похожи на людей севера, точно братья – обманутся. Они-то поди тоже придут вооруженные и доспешные… Переговоры. Да, на Севере переговоры – такие. У них и торговать-то ездят примерно так же, о чем говорить!

– Интересно, почему гномы вдруг решили пойти на мировую? – спросил Вильманг, когда отряд выдвинулся уже в путь.

– Прослышали про всадника на серебряном драконе, – коротко усмехнулся конунг, переведя взгляд на Ская и Фокса. – Иль письмо мое прочитали как следует. Вот и узнаем.

– Оружия у нас, конечно, не как у переговорщиков, – Фокс тронул рукоять своего меча, вздохнул. Подумал, что легкий его клинок против по-северному мощного, широколезвийного оружия – что мечи горскунцев, что топоры, скажем – не лучший выбор. Но ведь он им умеет владеть лучше, чем каким другим! А значит, с любым другим – новым – мечом он сейчас не рискнул бы выйти. Понял, что волнуется. – На юге, ну, там, у нас, говорить приходит человек без шлема, без щита…

– А это гарантия того, что гномы не будут требовать большего. – отшутился Олло, побарабанив пальцами по круглому щиту, висящему у него на плече, и махнул толпящимся у ворот людям без оружия, подав знак. Те вывели взнузданных и оседланных коней.

– Трогай, – первым влез в седло конунг, тряхнул поводьями и направил коня к распахнутым воротам. Айенга потрусила следом.

За ними потянулись все остальные – а Скай с Фоксом взлетели, набрав небольшую высоту, и неспешно двинули туда, куда направились конные. Аргшетрон знал же, где просили встречи гномы – у стоячих камней, что назывались Рукой Фольди. Кем тот Фольди был при жизни, всадник так и не разузнал, впрочем – а место располагалось чуть к северо-востоку от Долин Рун, на равнине у самого горного хребта. Пять камней, три повыше, два поменьше, полукругом – не заблудишься и не пропустишь – так сказал Вильманг, и оставалось верить ему.

Часть пути Фокс и Скай провели в небе – они двигались быстрее что пеших, что конных – и потому поджидали отряд на одном из холмов, убивали время на созерцание едва заметного Серебряного пика вдали и обменивались впечатлениями.

– Когда-нибудь мы увидим твоих сородичей, Скай, – усмехнулся Фокс, заметив во взгляде Ская грустное выражение. – Нормально увидим, я имею в виду.

– Не слишком-то мне этого уже хочется, – возразил дракон.

Йэстен лишь покачал головой.

Кого ты обманываешь, дружище…

Дракон не ответил. Впрочем, отвечать и не требовалось.

Фокс продолжил:

– Они ж не смогут вечно прятаться. Тем более, если мы сумеем решить эту загадку, что нам подкинули. Может статься, поговорив с гномами, мы как раз найдем зацепку. У них явно творится что-то более интересное и странное, чем рассказали Оврид с приятелями. Может, у нас получится разузнать в этот раз… Кстати, вон и наши снеррги! Гляди-ка, совсем недолго ждали.

– Айенга говорила, что гномы не ладят с драконами, – отметил Скай, поглядывая на приближающихся снерргов – пока что темные силуэты на фоне гребня холма, словно написанные углем поверх холста.

– Да брось, ты же не просто дракон, ты дракон всадника! – подбодрил Фокс дракона, тот же неопределенно хмыкнул, сказав лишь:

– Возможно.

Продолжать этот разговор они не стали – дальше просто слушали, что обсуждают спутники, да внимали указаниям конунга.

Отряд подъезжал уже к назначенному месту. И любой путник, кем бы он ни был, не смог бы равнодушно проехать мимо. А уж заплутать, имея такой ориентир, и вовсе было невозможно, и правда. Да, полукруг камней, причем таких, каких Йэстен еще не видел – на рунные кобли в Долине они не походили ничуть. Они пели – но совсем иначе. То, что про себя всадник звал Песней Рун, звучало как медленный флейтовый напев, переливчатый, текучий… Здесь же негромко, но отчетливо он услышал глуховатый утробный звук, какой бывает у барабана или бубна – и он тоже вел мелодию. Безыскусную и грубоватую, но притягательную.

Рука Фольди, аргшетрон живо сообразил, это сама круглая площадка в центре, меж камней. И не рука – а ладонь! А стоячие камни – пальцы, стало быть. Татуированные сплошь.

Покрытые резьбой, эти камни несли на себе не узлы бесконечной ленты-змея, впивающегося в свой хвост и исписанного рунами, как свиток буквами – так люди Севера вычерчивали свои рунные знаки. На Пальцах Фольди – теперь Фокс называл их про себя так – резчик-татуировщик изобразил целые картины.

Вот сцена на самом крупном камне – некий герой древности (тот самый Фольди?) держит вздыбившегося над волнами штормового моря змея за шею, и занес над змеиной головою то ли молот, то ли топор, этого Йэстен не разобрал. Сам же змей был огромен – он оплел кольцами своего тела ладью, на которой герой стоял, и, казалось, вот-вот ее раздавит. Тело змея-великана было исписано рунами – не чаровными, а теми, что пользовались для простых записей – Фокс попробовал прочитать, но слова были какие-то сплошь незнакомые – может, просто слишком старый язык? Так же руки героя несли на себе по надписи – столь же непонятных. Сверху картину венчала пара драконов, сплетшихся в круговом танце-полете, а под ладьей и змеем помещалась еще одна сцена – изображение какого-то явно военного похода, где все тот же герой, выделенный размером большим, чем прочие воины, восседал на коне и вел армию. На прочих камнях тоже были рисунки – чуть проще и лаконичнее, но выполненные не менее подробно. А один даже сохранил следы красной и белой красок, чем сильно выделялся средь остальных – тоже сцена геройского деяния… и смерть героя. Понять, от чьей руки, Фокс не сумел – с его точки зрения, то был просто воин, ничем не примечательный.

К сожалению, Фокс не успел рассмотреть творение северян более подробно – гномы, как оказалось, были уже здесь и только и ждали, когда же горскунцы осмотрятся.

Раздался свист и звук сигнального рожка – густой и неожиданно басовитый.

Из-за холмов в отдалении выступили гномы – такие же оружные и доспешные, как и снеррги.

Было их с полтора десятка – против неполной дюжины пришедших с Грамбольдом.

– Примерно поровну, гляди-ка, – удивился Хакон.

– Ххе, – отозвался Олло.

Грамбольд, казалось, и ухом не повел.

Фокс со Скаем взяли с него пример – молча созерцали приближающихся.

Гномы – во всяком случае, так показалось Йэстену – явно ожидали чего-то другого от переговрощиков-снерргов. На полпути они сбили собственные ряды, смешались, словно начали перестраиваться из простой колонны по двое в порядок более воинственный, кто-то выкрикнул недружелюбный клич даже, но стоило идущему впереди гному, кряжистому, широкому и в кольчуге с искусной, узорчатой насечкой, сверкающей, как настоящее золото, развернуться, не сбавляя шага, и грозно гаркнуть что-то короткое, как те мигом вернули строй и затихли.

Этот гном, очевидно, был главным – дело даже не в богатом снаряжении, а в голосе, в интонации, с которой он командовал: если кто и сомневался, с кем придется говорить прибывшим из Скарбора, то теперь наверняка сообразил. Вождь гномов шел впереди.

– Одно гадаю, – негромко проговорил Грамбольд. – Ярл этот удалец в кольчуге с золотом, иль аж гномий конунг? Ну да что там, узнаем сейчас.

– Решительно настроены, я гляжу, – Олло незаметно переместил топорик на поясе и поудобнее оперся о щит. Поза у него была расслабленная, но Йэстен не обманывался – знал, что верткий и смешливый добряк Олло в любой момент сейчас готов вскинуть щит, заслоняя вождя, ил метнуться в бой. Даже черты лица затвердели, и из глаз прежде душевного свойского парня выглянул расчетливый, скупой на движения, злой на драку зверь. Одно слово – снеррги. Семья Волка. Йэстен достаточно пожил среди них, чтобы знать – названия кланов означают больше, чем просто красивые легенды и традиционные вышивки. И не сомневался – у Медведей и Оленей тоже все похожим образом обстоит. Разве что в опасных делах ни разу ни с кем бок о бок не был еще из гнорргов или трорргов.

Гномы покрыли половину разделявшего их с людьми расстояния, когда подгорный вожак снял шлем. По плечам гнома рассыпались волосы – густые, чуть волнистые. То ли сивые от природы – пепел с солью, да со светлым песком поровну – то ли пробитые сединою, непонятно. Когда отряд подошел ближе, так и лицо стало можно рассмотреть лучше, и заключить – а вождь-то бывалый. Гляди – нос крупный и как будто некогда сломанный, с заметной горбинкой, на щеке едва заметный шрам – скорее ожоговый, чем от клинка, глаза в узкий злой прищур, светлые и цепкие, лоб высокий, прорезан морщинами, как береговая скала – полосами разноцветных пород. Такие морщины бывают от многих дум чаще, чем от многих лет. Борода у вожака оказалась такая же, как волосы – песочно-пепельная с солью. Да в три косы заплетена, темляки золотые, с каменьями, те косы скрепляют – кажется, все-таки конунг, только венца не хватает. Хотя что там за гравировка на шлеме? Уж не венец ли изображает? Не рассмотреть – длани у гнома широкие, облапил купол шлема так, что не видно ничего.

Сам Грамбольд снял шлем тогда, когда гномы почти подошли уже меньше, чем на половину полета стрелы. Может, и зря снял – подумал было Йэстен и удивился сам себе. Он-то не видел от гномов никогда ничего дурного! Будто передалось от товарищей, а!

Фьорберговы отпрыски остановились, сделав еще дюжину шагов.

Предводитель их приветственно кивнул, приложив ладонь к груди – мощная кисть примяла косы бороды, и будь та свободно расчесана, наверняка пальцы вовсе бы утонули в густой поросли.

– Я – Карн эрнТрому, вождь народа Железной Длани, я хочу говорить с тобой, Грамбольд Эрлсон, конунг народ поверхности. Ни твои, ни мои воины не должны вострить своих ушей об первое наше слово – и если мы друг друга поймем, то скажем для всех. Подойдет?

Гном говорил на горскунском, и точно с тем же акцентом, что и Оврид, Кетильхёсс и Нев.

Грамбольд кивнул и тоже вышел вперед. Прошел две дюжины шагов, поравнялся с идущим к нему гномом. Протянул руку. Гном, замешкавшись, пожал ее – честно, открыто: пальцы вокруг запястья собеседника, а не поперек ладони сомкнув.

С обоих сторон воины жгли друг друга тяжкими взглядами, следили за малейшим вздохом или поворотом головы, не то, что движением! Хакон точно в камень превратился, издали поди казалось, что и дышать перестал – только вот Фокс-Йэстен стоял рядом и видел: дышит все-таки. Свободно, медленно, глубоко – так, как дышит дракон, готовясь ко взлету, прокачивая воздух через все тело, чтоб у мышц было много сил для первого рывка. Так же спокойно стояли и прочие – удивленный, Фокс отметил про себя – а гномы-то волнуются больше. Переминаются, озираются… сказал бы, что готовятся удирать даже. С недоверием меряют взглядами самого Фокса, Ская. Айенгу… ее особенно даже. А снеррги стоят – хоть бы что. Вот и подумай, кто тут из камня вытесан!

– Они нам до сих пор не верят, – одними губами произнес Вильманг. – Боятся. Гномы, Фьорберг их дери, боятся. Не думал, то доживу такое увидеть. Они, понимаешь ли, при всем своем коварстве, трусами-то не были никогда.

Фокс не нашелся, что ответить. Айенга подошла чуть ближе, села у ног всадника. Мысленно проговорила: «Средь них есть один маг. Он молод и неопытен, он больше всего боится тебя, Фокс. О тебе рассказали, как о друге, но он все равно в смятении. От того, что я рядом, они в смятении уже все – но, удивишься, скорее радостном»

– Ну и ну, – только и произнес Фокс. Хотел еще что-то добавить, но в этот момент вожди, о чем-то договорившись, окликнули всадника. О чем таком они там толкуют, и в самом деле слышно не было, да Фокс и не старался прислушиваться. Его ли дело, какими путями приходит мир, если все-таки приходит?

Фокс и Скай подошли к вождям – струйкой расплавленного металла дракон скользнул за всадником, и тут же всколыхнулись гномьи ряды.

Айенга же неожиданно громко, для всех, рявкнула:

– Тихо! Дракон и всадник – одно, если верите всаднику, верьте и дракону!

Движение в рядах стихло, и Хакон впервые позволил себе чуть сменить позу, перенести вес с одной ноги на другую.

Следом и гномий конунг подозвал одного из своих:

– Мальмфри!

«Это и есть маг, Фокс», – снова добавила Айенга. – «Осторожнее с ним»

«Спасибо».

Карн Железная Длань внимательно смотрел на Фокса, и тому показалось, что гном оценивает его, как кроличью тушку. Всадник с трудом удержался от желания скрипнуть зубами – подобные взгляды терпеть он оглашался от единиц, и все то были его друзья и родичи. Но – сдержался, хвала всем богам. Понимал – будет не к месту.

– И всё же, Грамбольд, скажи мне, – с откровенной издевкой проговорил Карн, не отводя взгляда от Йэстена, – Как так получилось, что дитя снежных пиков оказалось в руках южан?

– А не слишком ли ты высоко замахнулся, сын глубин, с подобными вопросами? – быстро, так, что никто не успел слова вставить, ответил Скай.

Он чуть склонил голову вперед, и на последней фразе отчетливо прищелкнул клыками. Продолжил, не сдерживая ядовитости тона:

– Не стоит ли спросить об этом у меня самого? Или моего всадника? Я нахожу невежливым говорить обо мне, как о бессловесном придатке, о вождь. А что до вопроса… не Грамбольду Стойкому судить о том. Боги решили так.

– Я замахиваюсь настолько, насколько позволили мне мои предки, – гордо ответил Карн, кажется, совсем слегка обидевшись, пожалуй, только для виду… Наверное. – Не дерзи мне, юнец.

– О каких богах говорит дракон? – вступил Мальмфри.

Гляди-ка, в самом деле молод. Борода короткая, рыжая, сочная, глаза как васильки. На Хельги похож немного лицом, с неудовольствием отметил Фокс.

– Хранителях, каких же еще, – Скай усмехнулся, блеснули белоснежные клыки. – Много ли богов в этой земле?

Мальмфри тяжело вздохнул – дракон ударил в больное место, пусть и совсем мимоходом.

– Но Къет-Скай прав, – отметил Грамбольд – Милость Онгшальда позволила им с Фоксом проделать путь до Ак-Карана, и преуспеть уже здесь во многих искусствах. Для непростых свершений появляются те, кого зовут всадниками, аргшетронами; знаешь ли об этом, Карн сын Трому?

– Я знаю про всадников, – взгляд гнома наконец перестал быть таким тяжелым. – И мне не очень-то и нравится то, что на нашей земле не нашлось равного по духу этому элфрэйскому сыну.

– Нашему? – подловил его Грамбольд не без удовольствия. – То есть мы договорились, конунг?

– Мы договорились, уже придя сюда, а я хотел узнать, правдивы ли слухи про всадника… и про тебя, Грамбольд, прозванный Стойким.

– А что говорят обо мне средь вас, могу ли узнать я? – удивился Грамбольд.

– Правдивы, – вдруг выпалил Мальмфри. – Вождь, взгляни на его гривну! На эти рубины – ты же знаешь эти рубины! Ей бы лежать в земле так глубоко, как даже мы не достанем, а…

– Ей бы лежать в море, – пророкотал Скай. – Но мои родичи с Серебряного Пика вынули ее оттуда. Я не знаю, что имеет в виду твой шаман, Карн, сын Трому – но гривну с рубинами сыскали драконы, а всадник Йэстен, прозванный Фоксом, мой всадник, привез ее в дар конунгу за его заботу и гостеприимство. Устроит ли такой ответ тебя, вождь?

– Устроит, если это правда.

– Это правда, – Айенга подошла совсем бесшумно. – Слово Хранителя. Чем пугают вас так эти рубины?

– Тем, что им положено быть глубже, чем могли бы достать даже мы, Мальмфри сказал все этим, – Карн пожал плечами. – Но если дело было именно так, то просто забудем об этой фразе. Так вот. Слухи, конунг, ходили всякие. Не самые красивые – о союзе с нашими подземными врагами, например. Я рад, что то, что о тебе говорили – пустое, а речи о всаднике наоборот.

С этими словами вождь Железной Длани повернулся к Фоксу:

– Всадник, – начал он медленно. – Чтобы ты понимал, мы пошли на подобный шаг не из пустого благородства или страха. Война нам привычна, мы жили так долго… не в ней дело даже. Просто, кхм, нам нужна поддержка всадника.

– Помощь всадника? – удивился Йэстен, а гном кивнул и продолжил:

– Если отправишься с нами, мы опишем тебе суть дела. Если, конечно, то, что говорят об аргшетронах – что они де следят за тем, чтоб мир не накренился и не лопнул по швам – правда.

Йэстен вздохнул:

– Это правда. Но не кажется ли вам, что начинать нужно было как раз с этого?

– Не кажется. Ты пойдешь или струсишь?

Всадник перевел взгляд на Грамбольда, потом на Айенгу, и конунг лишь пожал плечами:

– Тебе решать, всадник. Это твое право.

Айенга кивнула – да, это так.

Фокс на миг замешкался, но ответил уверенно:

– Хорошо, мы поедем с вами. Я и Скай.

– Вы нам слабо верите, – покачал головой Карн. – Хорошо. Тогда у вас останется заложник, Мальмфри. Он мой племянник. Это чтоб веры было больше – а заодно напишете грамот о мирном договоре вместе побольше, чтоб все их прочитали.

– Идет, – конунги снова пожали друг другу руки, и старый гном кивнул Фоксу:

– Отправляемся обратно сейчас.