– Мидсуммэр уж на пороге, – руки у Вильманга, нагие по локоть, сплошь в муке. Могучие длани мнут, месят, раскатывают и бережно собирают в ком липкое тесто, пышное и ноздреватое.

Вкусно пахнет подошедшей опарой – запах кажется Фоксу родным и уютным. Всадник присаживается на край лавки, не дожидаясь приглашения. Вильманг занят, видно же.

Тускло золотятся под солнечными лучами на осыпанной бледными веснушками коже рук волоски, запорошенные мукой, пальцы намертво увязли в густой опаре. Забывшись, Вильманг чешет лоб предплечьем, а не плечом – и на лице остается длинная белая полоса. Он только фыркает, сдувая лезущую в глаза прядь – и продолжает свое дело. Повторяет:

– Скоро Мидсуммэр. Хлеба надо напечь. Так положено.

– Я думал, хлеб пекут женщины. Ну, на праздник.

– Ерунда. Хлеб печь должен уметь любой живущий, а мужеского полу иль женского – не важно. – Он бережно обирает тесто с пальцев, бросает в общий ком, который потом снова мнет, тянет и собирает, делит, лепит круглые хлеба, их выходит числом два. Хлеба перекладывает в большие деревяные миски, выстланные льном, и сверху накрывает той же тканью. Хлебу теперь еще подходить с пяток лучин – а там и печь истопится как следует. Мучная белая пыль висит в воздухе, и Вильманг чихает. Начисто вытирает руки ветхим полотенцем, стряхивает след белых пальцев, оставшийся груди рубахи.

– Лоб оботри, – подсказывает Фокс.

Вильманг коротко улыбается, да и следует совету – а у Фокса в душе точно натянутую струну отпустили. Вильманг в последнее время редко улыбается, да и его со всадником дружбу как-то подзатянуло ледком… во всяком случае, так кажется Фоксу, сколько бы его Айенга не разубеждала.

– Тинг завтра, – Вильманг хлопает по плечу всадника, садясь рядом. – Там расскажешь все заново, про гномов в особенности – только хорошенько подумай, как бы тебе так убедить и остальной народ выслушать, а не кидаться грушами-каменками сразу. Это мы-то послушали – да не все такие, как я или старый Айсвар. Или конунг!

– Ты тоже не хотел слушать сперва, – тихо отзывается Фокс. – Я знаю, почему.

– Знаешь, да не понимаешь, – Вильманг неодобрительно качнул головой. Тебе как следует рассказать, что ли?

– Расскажи, – Фокс энергично кивает и смотрит на друга пытливо, так, как будто задумал прочитать обещанный рассказ в его голове.

– Погоди. Вот нацежу питья какого да печь поворошу – и будет тебе рассказ. А то экое лихо притащил – гномов!

– Вильманг, они не лихо. Они сами в беде.

– Знаю, знаю, – Вильманг отмахивается, стуча кружками. – Твое счастье, Йэстен-Фокс, что ты к тому дню задания Посвящения выполнил все, что положено, и как бы был уже в праве настаивать, чтоб твоих приятелей мы все же послушали… может, и к добру узнать, что за новая беда может прийти, и быть готовым – да только, я ж говорю, кто так еще рассудить сумеет?

– Айсвар скажет всем, разве нет?

– Айсвар… ты теперь зрелый муж! Сам должен уметь словом убедить, а не надеяться на старикана, хоть он и годи! – кружка тыкается в ладони Фоксу, следом на нее громоздится ломоть мягкого сыру. Всадник снова опускается на лавку, а рядом так же садится, неловко вытягивая натруженную в недавнем походе ногу, Вильманг. И говорит:

– Ну, слушай. История так себе, простецкая, зато, кхм, доходчивая.

…Старые и мудрые люди говорили, что наверняка Отец Онгшальд последними словами ругал тот день, когда брат его, мятежный Фьорберг, надумал создать гномов. Ибо ничто не досаждало людям Горскуна так, как их северные низкорослые соседи, облюбовавшие пещеры. Наверное, сами гномы то же самое думали и о людях, и долго бы пришлось искать, кто прав, а кто виноват в этой затяжной вражде, да только вот почти каждая крупная война между гномами и людьми начиналась примерно одинаково.

Точно так же, как этот налет на деревню. Гномий налет на деревню народа горскун.

Дело было зимой, в самом начале ее – и это тоже обычное дело. Север часто воюет по первому снегу, когда заботы и тревоги бурного летнего времени поутихни уже.

Маленькая деревушка Трорргов притулилась одним боком к горному хребту, так что бежать жителям было особо некуда, да и не ожидали они, что из белого вьюжного молока вынырнут коренастые фигуры вооруженных налетчиков. А когда истошный вопль «Гномы идут!» прорвался сквозь завывание ветра, было уже поздно куда-то бежать. Поднявший тревогу упал с пробитым горлом – короткий тяжелый болт, пущенный из гномьего самострела, вбил вторую попытку крикнуть обратно.

Бой – если это можно так назвать – был коротким. Спешно похватавшие, кто что успел, мужчины яростно защищали деревню, но их было мало, и подготовлены к нападению они вовсе не были. Гномов тоже было немного, но напавший отряд был отлично снаряжен и вооружен что надо.

Нападавших интересовали в первую очередь провизия и скот, захватом рабов, по счастью, они не интересовались, целью убивать особенно не задавались – главное, чтоб грабить не мешали. А дома в паре мест подожгли, вероятно, из пустой злости – добычи с первого наскока им досталось немного, а задержаться подольше, видимо, опасались. Железной метлой прошлись – и точно так же канули во вьюгу, как и появились.

Раненых было много больше, чем убитых, да и деревню гномы все же не успели обобрать до нитки, посему сниматься с места и идти к снерргам – а именно их поселение было ближайшим следующим человеческим жильем – пострадавшие не стали. Но вот гонца отправили. Точнее, сам отправился – вскочил на лыжи, и не подумав взять одну из немногих уцелевших лошадей, и помчал, так быстро, как смог, даже не дожидаясь конца метели. На лыжах во въюжном мареве за ним даже тролль не угнался бы. По счастью, и метель скоро начала стихать. Так, парень из клана Медведей добрался до соседей быстро. А там его и встретили – друзья, союзники… молодые воины снерргов.

– Эй, Вильманг! Ты же говорил, наши все вернулись уже с охоты-то, кто же это там тогда мчится, как угорелый! – слонявшийся близ ворот по верхушке стены Ингольв склонился вниз, окликая друга.

– Где? – Вильманг сноровисто взобрался по боковой лесенке.

– Во-он там, видишь, над сугробом сейчас мелькнул… вот, гляди!

– Так это и не наш, Инг. Это из трорргов кто-то, – Вильманг напряженно всматривался в приближающуюся фигуру, щурясь до слезящихся глаз. – Точно говорю. У них колчан иначе подвешен всегда, и отталкивается, глядь, с левой ноги сперва, тоже по-медвежьи. Ух, летит! Точно за пятки кусают!

– Из трорргов? Неужто случилось что у Медведей-то? – Ингольв вгляделся тоже во все приближающуюся фигуру и убедился, что его друг прав.

– Сейчас расспросим, – Вильманг скатился с по лесенке вниз и отодвинул засов маленькой калитки, впуская гостя. Ингольв живо спустился следом.

Буквально тут же в калитку вкатился юноша-троррг. Ингольв поймал не сумевшего погасить сразу движение лыжника за плечо. Тот страшно запыхался, потому почти сразу склонился, уперся ладонями в колени, выравнивая дыхание. Изо рта его белыми клубами рвался горячий пар – как у бегового жеребца после добрых пяти лиг ходу.

Вильманг встревожено потряс незнакомца с другой стороны:

– Эй, ты откуда, и что произошло?

– Я Стейнар, из трорргов, наша деревушка у гор, Овейга зовется, вы, поди, знаете… ну там, под скалой, – он махнул рукой назад, снеррги нетерпеливо похлопали его по плечам, парень глубоко вздохнул и продолжил, уже спокойнее:

– На нас напали. Гномы.

– Вот так та-аак, – протянул Вильманг.

– Напали? Когда? – Ингольв вцепился в кафтан троррга еще пуще, мимодумно встряхнув того, как деревце – точно от этого он стал бы говорить быстрее и внятнее.

Стейнар от неожиданности клацнул зубами, и Ингольв тут же ослабил хватку.

– Перед рассветом, пока метель не улеглась еще. Налетели, скотину да запасы похватали, долго не стали задерживаться, взяли, что сразу получилось… схватка, конечно, была, да куда нам – их там полторы дюжины где-то было, а у нас мужчин в деревне меньше десятка… я сразу сюда рванул, как только они убрались.

– Убитые, раненые?

– Убитых двое. Раненых… да мужчины-то почти все так или иначе. Два дома подожгли, но так, наспех, наверняка все потушили уже.

– Так все уже кончилось, – протянул Вильманг. – Я думал, надо выдвигаться этих выродков бить.

– Да вы бы и не успели на подмогу, даже выедь я сразу, как они пришли, все так быстро закончилось, – Стейнар наконец отдышался и выпрямился. Он был примерно одного возраста со встретившими его снерргами – зим двадцать, едва ли больше, светловолосый, с короткой бородкой, неуловимо похожий на Вильманга, как близкий родич.

– Погоди, ты все утро, еще по метели к тому же, гнал? – Ингольв удивленно вскинул бровь.

– Ну да… – троррг смущенно улыбнулся.– Предупредить-то надо!

– Так, идем ко мне, мой дом ближе прочих, – Ингольв, как казалось, что-то уже надумал. – Будем решать, что делать. Да и, Стейнар, тебе-то после дороги по метели к очагу не помешало б.

– А я наших ребят кликну, – Вильманг почему-то тоже решил, что старейшинам можно сказать и позже, а вот если дернуть в погоню сразу, то гномов вполне можно успеть нагнать с награбленным до того, как они нырнут в свои норы в скалах. И он не сомневался, что и его друг тоже подумал об этом же.

Собрались все быстро. Родителей Ингольва дома не оказалось, потому молодым воинам никто не напомнил, что то, что они собрались провернуть, явно не получит одобрения от старейшин вообще и конунга Грамбольда в особенности. Впрочем, об этом они и сами догадывались, но посчитали не особо важным. Кроме семерых молодых снерргов, к компании присоединились парни из клана Оленей – гноррги гостили у родичей Олло, и тот, не задумываясь, потащил двоюродных братьев с собой. Да к тому же они сами и были только за участие в предстоящей заварушке.

Они не пошли к Овейге – двинули наугад туда, куда, верно, ушли бы гномы – так сделать предложил Ингольв, а Вильманг, бедовая голова, горячо поддержал, да заодно тропку охотничью вспомнил… повезло. Гномов настигли – по сумеркам уже, да у самого горного хребта.

– Я не знаю, чем мы думали тогда, Фокс, может, как раз тем же, чем и ты сам, когда надумал с гномами дружбу водить, так вот – говоря коротко и просто, случилось вот что. Гномов мы догнали. И был бой – дурацкий, быстрый, сумбурный. Убили пяток вражин, четверо еще бежали, побросав половину награбленного. Повезло? Может быть. Да только целым из той заварушки никто из нас не вышел. Вернулись-то мы все, да. Один из братьев Олло помер в зиму от ран, такие дела. У самого Олло кривой шрам на боку, у Стейнара – да, это был наш Стейнар, нынче из Медвежьего Фьорда, хозяин той красивой ладьи с красно-белым парусом – с той поры краешка уха не хватает. А я – я, брат, хромаю, да так, что в строй-то меня не берут больше. Оттого и разведчик, пластун я нынче. Все по тропам тайным выглядываю, вынюхиваю разное. Бед на свою голову нахожу с избытком, хе-хе…

– Я тоже – беда? – Фокс сказал это легко, с улыбкой, но Вильманг не обманулся, покачал головой и серьезно возразил:

– Ты сам – нет. Ты как я – мастер беды искать. И находить. Вот их-то…

– Так может, вместе их и будем решать, беды эти? – оба собеседника вздрогнули, увидев на пороге белую волчицу. Непонятно было, как давно Айенга их слушает. И вроде не пряталась даже, а ведь ходит – легче пуха совиного, не услышишь даже, как ступает.

– О том и говорим, – кивнул Вильманг, а Фокс удивился – разве? Ему-то казалось, снеррг попрекает его гномами…

Гномы, верно, успели сбить языки, пересказывая, что с ними приключилось. Сперва – коротко и путано – они это пояснили разведчикам снерргов. Плевались, упоминая загадочных врагов, и диковато поглядывали по сторонам, помнил Фокс. Настороженно вскидывались, перебивали друг друга, и с трудом терпели необходимость говорить с людьми мирно. Люди, впрочем, тоже терпели едва – наверное, только присутствие всадника мирило гномов и людей с соседством друг друга.

«Заберем их в Скарбор. Пусть конунг послушает и скажет, что думает», – сразу же сказал Вильманг, остальные снеррги поддержали, да и Фокс понимал – так сделать будет правильно.

Гномы говорили странные вещи – например, о каких-то «черных алуфи» и «шахтных стуканцах», о пропадающих жителях, о врагах, что приходят равно и тайными подземными дорогами, и с поверхности; и что именно потому долго, очень долго грешили дети Фьорберга на злонравие снерргов. Называться, впрочем, фьорберговыми детьми они не желали. Они им, Хозяином Метелей, оказывается, точно так же ругались, как и снеррги.

Рассказывали гномы и вовсе несусветное. Например, о линдвурмах в глубоких недрах – таких, что испускают ядовитый синий и лиловый свет, плюют отравленной слюной и грызут камень, как обжора – печеные грибы. «Или хлебную краюху», – задумчиво добавил Оврид, и сглотнул слюну на этих словах. Снеррги, переглянувшись, все мигом поняли: поделились хлебом и мясом, пусть и не слишком охотно – а Фокс подумал, что теперь ему чуть проще стало. Разделившие трапезу северяне – что гномы, что люди – не станут бить друг друга смертным боем прямо сейчас.

– Ишь ты, «как печеные грибы» – удивился было Олло, а Нев по-своему истолковал удивление: подумал, что снеррг не верит, с какой легкостью тот змей прогрызает скальную породу. А Фокс со Скаем посмеивались – они-то поняли, что Олло удивляется, почему хлеб гномы припомнили не сразу… «да потому, что хлеб у них – нечастый гость… в подземных садах грибы только и растут наверняка» – мысленно промолвил Скай, и Фокс лишь кивнул еле заметно. Он тоже это смекнул.

Гномы, подумалось ему, в недрах не живут – выживают. Ему они чем дальше, тем больше казались слишком похожими на его друзей-горскунцев – при всех различиях, у детей богов-братьев, созданий Онгшальда созданий Фьорберга, было много общего. Слишком много. Потому-то они и не ладят.

Все это – о линдвурмах, врагах, пропажах и коротком, но жестоком бое на поверхности, близ Волчьего Хребта – гномы повторили Айсвару, Урму, другим старикам, конунгу Грамбольду…

О, как по возвращении в Длинный Фьорд у Фокса шла кругом голова от обилия происходящего!

Поди уследи за всем! Сколько в единый миг свалилось: тут собственное посвящение, разговор с годи и старцами при тлеющей лучине – чего видал, чему обучился, что понял, муж северный? Успей все рассказать, пока горит лучина! – и гномы здесь, и все друзья-товарищи, и старики, и к конунгу нужно сходить поклониться, просить выслушать, просить о мудром решении, просить слова на тинге… слово Фоксу, получившему вместе с чашей злого, дурманного вина, на колдовских травах стоялого и знаком, начерченным волчьей кровью на лбу, свое посвящение, и так полагалось. Гамбольд так и ответил – он выслушал все, и наивнимательнейше, но не сказал, что же решил.

Слово, молвил, и так твое по праву. Говори на тинге, говори, все, что надумал – не скрывай.

Всаднику виделось в тумане снов и собранных ворохом, как обрывки цветных лент, историй, знаков, заметок из пути вот что: нельзя, чтоб гномы и люди сейчас сызнова начали воевать. Почему нельзя? Да потому что неведомое лихо, которого сторонятся серебряные, может статься, только того и ждет. Что тогда будет? А вот этого узнавать Фокс не хотел вообще.

Его друзья – храбрые снеррги – не страшились войны. Смеялись, шутили… им было нипочем все – даже вчерашним мальчишкам. Фокс тоже не боялся боя или даже боев – надо будет, защитит и Скарбор, и друзей, и чужой – а ставший ровно свой – дом. Только вот когда не знаешь – а не клюнет ли в открытый бок, как занесешь руку с мечом на соседа, какое иное зло – так, может, и не заность эту самую руку? Не открывать бока?

Фокс забыл начисто, что говорил про это учитель Силас – а он говорил, да, называл это «чутьем аргшетрона». Так вот, даже забыв, Йэстен-Фокс был уверен: нужно убедить конунга выждать. Хотя бы для того, чтоб получше узнать, отчего все так… странно складывается.

Тут-то и пригодилась гривна с рубинами, которую он подарил конунгу за то, что тот выслушал, как равного. Дар, который и Онгшальду в пору поднести бы – да только где он, хитрец? Долину Рун нынче ты вряд ли снова найдешь – говорила Айенга, и Фокс потому не стремился ее искать. Верил волчице. Верил, что делает все правильно. Верил, что сможет заставить снерргов выслушать гномов. Пусть те и станут сказывать по дюжине раз одно и то же.

Как вот сейчас, стоя перед людьми горскун, на большом тинге – альтинге, Высоком Тинге, как назвал его Айсвар – гномы вели свой рассказ, дюжину первый раз повторенный, но вели его все же иначе. Он не поменялся в том, о чем они говорили, но сделался глаже и стройнее. Нового те ничего не добавили – но больше друг друга не перебивали. Говорил все больше Кетильхёсс – красивее и складнее умел рассказывать Нев, но у Кетильхёсса был густой, могучий бас, и такого поди не выслушай. Не враз перебьешь, даже если захочешь: горн бронзовый, а не голос.

– А пошли мы от Волчьего Хребта в северный предел вот зачем – выследить захотели, куда угнали наших, – наверное, Кет и ограничился бы этим обтекаемым «наших», но Фокс, говоривший с горным людом и прежде, подтолкнул того под локоть – договаривай. И гном, тяжело вздохнув, закончил: – наших юнцов. Подростков, детей. Куда, зачем, есть они их, что ли, собирались – не знаю. Никто не знает, да и мы не узнали. Не выследили: на нас самих выслали следильщиков.

– Пятеро вышли. Нас было – восемь. Осталось, видите, трое, – добавляет Оврид.

– Как они-то хоть выглядят, каковы из себя? – люди задают одни и те же вопросы, из разу в раз. Что старый, мудрый Урм, что простак Рагге, что даже великий конунг Грамбольд.

– Как? Да если б разобрать! Укутаны с макушки и до пят – одежда из шерсти, плотная, темно-серая и бурая, да под плащами – и кожа, и тонкая замша, и плотное сукно, а покрой не наш… да и не ваш. Статью – вот на алуф похожи, только алуф – они как вот этот ваш парень-приемыш, Фокс. Кожа белая, стало быть, а голова – черная. А у этих – чтоб мне с места не сойти, раздери Фьорберг мою бороду! – все наоборот.

– То есть – наоборот? – недоуменно спрашивает Хельги. Не он один озадачен, впрочем.

– Мы сначала думали – красят-то лица. Чтоб видно не было, когда тайно крадешься, ясное дело – золой натер, или соком травяным. Наши разведчики тоже так делают, когда наверх ходят – еще полосками можно разрисовать лицо, тогда совсем в тени неприметен сделаешься. Но тут мы их хорошенько рассмотрели – ничего те не красят, такие и есть. На драугов похожи, – пояснил Нев.

– Как это – на драугов? – выкрикивают из толпы.

– Обыкновенно. Когда злой воли заложник, мертвец, в болотине лежалый, встает – у того волосы цвет теряют прежний, а кожа чернеет, как торф. Эти такие же. Кожа темна, волосы – выцвели.

– Только они не рыжие, как болотные неупокойники. Белесые, бесцветные волосы у них – вон как корни под землею. Ростки на корнях-клубнях, покуда на свет не вылезут – такие же. Не знаем мы, кто они. Нечисть поди, стуканцы, отец их метельное чрево, – Нев рисует у себя на лбу знак-оберег пальцем, то и дело натыкаясь на повязку – светлый чистый лен, в травах лечебных смоченный… гном везунчик, глаз удалось сохранить. Если повезет, так и видеть им будет – Фокс втайне гордился тому, что сумел научиться таким сложным вещам за свой недолги срок… Халла-лекарка и та удивлялась.

– С нечисти кровь-то не бежит, – возражает Оврид.

– С этих бежала, – Нев возражает, и гномы принимаются спорить: снова. В который раз.

Горные жители так и не договорились – кровь то или скверна в ранах их врагов была – черная, вязкая. Фокс не знает, верить ли: как это, кровь – и черная? Если спросят люди, что думает он – тоже не ответит.

Тинг гудел. Люди были взбудоражены и удивлены. И злы, и недовольны, и… не понимали. Не понимали, чем грозит новость эта. Не понимали, как теперь на гномов смотреть им – как на врагов или же возможных союзников? Что делать дальше, не понимали тоже: надеяться ли, что неведомы «стуканцы», или кто они там, останутся в горах, или же готовиться к бою? Или – раз те нечистые твари – звать всех тех, о ком судачили недобро – чародеев, колдунов… кому в глухую ночь черной смерти луны дорога за реку, за лес, под скальный обрыв? И если просить – то о чем? Город уподобился вздыбленному волчьему загривку – вот-вот искры проскочат, как в звериной шерсти. Спроси каждого отдельно – чему зол? Скажет, что на гномов. А что тебе эти-то самые гном сделали – а не ответит, замнется, стушуется. Зато толпой все знали, что – Фокс недооценил глубину и долготу немирья меж северными соседями.

А все же каким-то дивом, но удалось удержать этот волчий загривок в отчаянной хватке – как лисий щенок хватает противника и держит, не разжимая челюстей, и берет настойчивостью, терпением, настырной упертостью своей.

Фокс сделал то, чего обычно никогда не делают – рассказал о своем походе так, как говорил сначала Айсвару и потом – конунгу. Про драконьи незримые стены, про пропадающий молодняк, про чужие песни, что приходят во снах – и сравнил с рассказами гномов. И подытожил все одним вопросом – а кто, думаете, щипал наши дальние поселения, а, народ горскун? Скажите, снеррги, подумав хорошо сперва – а не тот ли лиходей же, что и гномьи поселения, и драконьи ворошил? Так ли уж и гномы виноваты – если заняты те были новым лихом больше, чем добычей?

Люди не спешили отвечать. Больше всего Фокс слышал вот что – годи и конунг разберутся. Решай, конунг, мы не знаем. Гномы – враги извечные. Но ведь проморгать нового недруга – еще хуже.

И тогда Оврид проговорился – не только нечисть донимает. Те, кто колдовством занимался, говорит, иные-то умом повредились. Запретные силы рунного письма искали – и…

– И винят в том наши шаманы – ваших. Колдунов, что вороньи лап на посохи вещают, в глухую ночь черной смерти луны за дальнюю реку ходят, пьют рунный мед из рук Онгшальда, и ох ревниво стерегут рунные тайны, никому не дозволяют коснуться их. Кто-то из гномьих чародеев на те тайны посягнул, и потому горскунские колдуны наших магов и шаманов извести захотели.

Фокс едва не взвыл, услышав – что ж ты молчал, Оврид?! Фоксу почудилось, что в тлеющий костер вражды гном щедро закинул сухих смолистых щепок. Сейчас горскунцы вскинутся, и поди их уговори снова…

Только, как ни странно, после этого заявления-то народ недоверчиво захмыкал, и как-то прилегла шерсть на загривке волка-города. Фокс не понял, почему так – сильно позже он сообразит. И не сам.

Но сейчас, сейчас-то важно было – развели плечи, убрали руки от поясов, где у каждого взрослого мужа висит длинный и острый нож-сакс… засмеялись даже. Обидно – для гномов. Те терпели – делать нечего. Стой, скрипи зубами да молчи – здесь чужая земля. И всадник-алуф тоже называет себя снерргом, стоит с ними рядом, и совсем недавно на лбу его алел свежий знак воина – он не по рождению снеррг, но по праву названного родства… а значит, тоже на их стороне. Стороне любимых детей Хранителей. Вон, усмехается тоже чего-то…

– Так что, всадник Фокс, предлагаешь – отпустить их к своим? – спрашивают из толпы.

– Да!

– А конунг что скажет?

– А конунг, – вступил Грамбольд – скажет так. Пусть дети горы поклянутся, что перескажут все, что видел и слышали здесь, на своем тинге. И передадут мое слово особое своим старейшинам – слово такое будет. Если вы не тронете наших поселений эту зиму, мы не тронем так же. Это не мир, но перемирие, что я сулю. Ищите свое лихо… и не дай вам Хранители его выпустить. Передавайте так, как вы это умеете – своими тайными знаками – всем гномам Ак-Карана, каким сможете.

– Не то…?

– Не то худо будет. Всем – худо, – отрезал Грамбольд.

Тинг на том и закончился – говорить больше было не о чем.

Гномов, всех троих, отпустили – те поклялись на собственной крови, что не придут с оружием в людские поселения половину годового оборота сами, и, гася долг спасенной жизни, не допустят своих собратьев по поселению сделать то же. Впрочем, они бы и так не пришли в Длинный Фьорд – поселение-колония их была почти у самой границы Предела, это Фокс выспросил давно.

Гномы ушли – а пересуды о них остались. Впрочем, главное празднество Мидсуммэра вытеснило на время и их. Приближалось особое время – время богов. Макушка Лета – время, когда смыкаются пространства богов и живущих – и в такое время, решив все важные дела, стоило встретить достойно.

Завершающий же пир-блот Фокс запомнил надолго – хотя тот и мешался в его памяти то и дело с пиром Посвящения.

И в самом деле было похоже. Точно так же горели огни в каменном круге, и кровь в чашу нацеживал с жертвенного бычка старик Айсвар, и слова говорил похожие… Только питье было обычным, без таинственных шаманских трав, и собирались в Доме Конунга и вокруг него все скарборцы, а не горстка вчерашних мальчишек за неструганым столом горланила песни и рассказывала небылицы о своих походах.

А еще тут, сейчас гуляли девы с венками, украшали ими всех подряд, родню и друзей, а особо – понравившихся юношей. Фокс даже не успел приметить, как на его голове оказалось целых три венка – ромашки, колокольчики и пахучий тысячелистник вперемешку. А еще бело-розовый клевер, и синие васильки, и таволга душно-медовая… хоть в котелок клади вместо чая!

Какое-то время Фокс сторонился самых шумных компаний – но потом Скай подтолкнул друга и велел: иди уже, развейся. Ты устал, ты заслужил право не думать сейчас ни о чем, кроме того, как вкусно свежее пиво, аппетитны хрустящий ломоть хлеба и белый сыр, и ломти нежной форели в соли и травах, и как ярок праздничный костер.

И Фокс-Йэстен послушался – нацепил со смехом клеверный венок со совей головы на Айенгу, да и нырнул в хоровод – снова о страшном и сложном он будет думать завтра, да.

В ночь Макушки Лета Фоксу не снились ни чужие голоса, ни незнакомые колдуны – теперь, впрочем, Фокс знал уже, что тот, бредущий через снега, колдун – не горскунец. Он – Фьорбергов сын. Тот, что искал силы рун. Только вот что он нашел – думать о том всаднику было боязно.

Пока можно, он и не думал – Грамбольд, знавший о низкорослых врагах-сородичах много больше, чем Фокс предполагал, взял с гномов крепкую клятву, и до конца лета, верно, будет спокойно.

Всадник наконец вздохнул и разрешил себе передышку.

В ночь Макушки Лета ему снились звезды, усыпавшие небо, дом, где он вырос, и море. Все то, что он любил больше всего.