– А чем завершается посвящение? Когда уже Айсвар скажет – ладно, ладно, будет с вас? – Йэстен, уставший за день, растянулся на лавке, подложив под голову свернутый плащ. Мальчишки большей частью и жили в этом же доме на отшибе уже добрую половину луны – и Йэстен с ними.

Нет, конечно, в город им вернуться никто не запрещал – но все-таки так было положено, и юноши сами выбирали остаться здесь, в доме у края леса. Кулле засмеялся:

– Ууу, дед-то нескоро расщедрится! Жди от него – даром, что старый, как та скала над входом во фьорд, а настырный, вредный и терпеливый, хуже тролля, прости Хранители. Так что нет, не его одобрения ждать нам.

– Тогда а чьего? – всадник перекатился со спины на бок, уставился на товарища: тот неторопливо скоблил ножом очины перьев – стрелы собирался снаряжать, с утра на охоте добыл гуся, надрал перьев – и теперь занимается. Перья, по правде сказать, не самые лучшие – видать, драчливый гусь попался. Но Кулле все равно насобирал подходящих, теперь вот занимается.

– Ну, не только его, – поправился парень. – Он-то конечно важный дед… одно слово – годи!

– А кто это – годи? – удивился Йэстен. Слово он такое слышал, но значения что-то не помнил.

Мальчишки засмеялись – довольно обидно. Всадник насупился, но постарался взять себя в руки – его частенько задирали, особенно сейчас, перед посвящением. До этого мальчишки на шестнадцатой зиме смотрели на него с опаской да искоса – взрослый ли? Или как? С конунгом меды распивает – наверное, взрослый. У Айенги учится, на драконе летает, да сказывает, что совсем издали прибыл – ну точно взрослый же! А тут оказалось – вон оно, с младшими сам себя уравнял, пошел получать право зваться мужем, а не мальчишкой… Как не подначить! Так, слегка – потому что дракон-то все же никуда не делася. Вон, за стеной сопит – отсюда слышно даже.

– Годи – это, брат, тот, кто хорошо знает, как Хранители нам жить положили. Праздники высчитывает, смену погоды знает, когда ждать, и когда жертвы приносить богам – тоже.

– И колдовать умеет? – вырвался у Йэстена вопрос вперед всякой другой думы.

– Ну, какой, может, и умеет, но не Айсвар. Айсвар-старик больше по тому колдовству, что называется «посохом по шее», – хмыкнул Кулле. – а вот его брат Урм – тот да, бывает… только все равно никто лучше шаманов, слушающих Старую Мать, не знает колдовства!

– Старая Мать… хм, – задумчиво протянул Йэстен. Снова спрашивать всадник не взялся, опасаясь насмешек пуще прочего. Отчего-то он, оказывается, столько всего не знал про своих новых друзей-снерргов. Про тот народ, в который вознамерился влиться! Как так вышло-то? Йэстен подосадовал сам на себя, но промолчал. Спросишь – засмеют…

– Старая Мать – сестра старшая Мальяма и Мантира, – Кулле взмахнул расщепленным пером. – И жена Онгшальда. Ты-то врешь все поди, что самого Отца видел, а? Иначе знал бы.

– С чего ему знать? – возразил внезапно Квиг. – Боги смертных в свои дела не посвящают! А что Онгшальд кому-то с голоду не дал помереть в лесу или там от троллей кров дал – так что, сразу должен потащить со всеми прочими знакомить? Э-хэ ты!

Кулле хмыкнул:

– Ну, мы же потащили. И познакомили. А Айсвар сколько говорит – как делают боги, так и мы станем делать – нет, скажешь, что ли?

Йэстен уязвленно дернулся, но смолчал. А братья продолжили перепалку:

– Так кто ж не прав тогда выходит? – подначил Кулле.

– Ну вот сам про то и спроси, – огрызнулся Квиг в ответ, неожиданно злобно.

Братья, даром, что близнецы, были не так уж похожи, во всяком случае, норовом. Квиг злился быстро, и шумно гневался, краснел до самых корней волос – весь белый, как лен, он заливался алым румянцем так, что бледно-золотые веснушки пропадали вовсе. А Кулле – тот насмешливый, кого хочешь выведет, но самого разозлить – ууу, постараться нужно! А так смотришь – да, как одно тесто при замесе брали – крупные черты, широкие плечи, кулаки и ноги вечно исцарапаны, на предплечьях, спинах и лицах – веснушек, что клюквы на болоте по осени, и глаза у обоих прозрачные, точно вода ручьевая. Щетина на щеках пробивается – еле заметное блеклое золото, голова – лен белый, волосы у обоих прямые, до плеч. Похожи – пока рот не раскроют.

Йэстен смутился еще больше. Мальчишки и правда показались ему взрослее, чем он сам, умнее и рассудительнее.

«Вряд ли были б мальчишки эти столь же проворны и сметливы, окажись они в Эклисе, у нас» – мысленно поддержал Йэстена Скай, и всадник медленно выдохнул – дракон прав. Это не он, Йэстен, глуп и неприметлив. Это просто ребята видят все это – с рождения. А он сколько? Да и годовой оборот не минул еще!

– У Айсвара, что ль, спросить?

– Да хоть у Онгшальда, – Квиг фыркнул.

Вмешался еще паренек, Улль:

– А что? Вот, помню, старшие говаривают – дядька Вильманг самого Мантира видел!

– Брешут поди.

– А костяную флейту ему попрыгушки подарили?!

– Сам поди сладил.

– Ну-ну…

– Эх, страшно, – внезапно подытожил Оддо, самый тихий из ребят. – Идти-то.

– И ничего не страшно, – Квиг пожал плечами. – То ты в ладье с батей не ходил!

– Ходил. И в лес, и на охоту, и в ладье – да не то страшно, что одному, а то, что, ну, вдруг, не найду ничего?

– Ты, главное, не потеряй, что есть с собой! Ни меча, ни лука, ни порток! – съязвил снова Кулле.

Мальчишки хохочут, даже Йэстен – а Оддо заливается румянцем… хотя, положа руку на сердце, страшновато всем. Даже Йэстену – он знает, что нужно будет всем им поодиночке пройтись неведомо куда – «куда Хранители выведут» – по каранской земле, и вернуться… с каким-то новым знанием о себе или для себя. С пониманием – вот теперь-то я точно могу все то, что нужно уметь взрослому. Теперь взрослый – это я.

– А что должно произойти такого с ними, чтобы посвящение считалось пройденным? – спрашивал давно, еще перед решением иди со всеми парнями, Йэстен Айенгу.

– Это поймет каждый сам, – медленно проговорила тогда Айенга, и всаднику показалось, что она не знает, как правильно ответить, и говорила медленно, словно бы тщательно подбирая слова. Может, потому что точного ответа не было?

Йестэн посмотрел вслед нескольким скромно снаряженным юношам, идущим с Айсваром, и подумал – а какое у него было посвящение? И было ли оно?

Тогда-то он все и решил для себя.

Вот теперь сидит среди них – такой же, как и они, не дитя и не взрослый, и не знает – куда идти и что найти ему суждено?

Впрочем, Йэстен, теперь все чаще отзывающийся на прозвище Фокс, напрасно так мучительно гадал, что за дорога ждет его. Напрасно – потому что забыл о загадке, исподволь мучившей его с самого знакомства с каранской землею. Напомнил ему об этом Скай.

Когда всадник, столь увлеченный своими делами перед посвящением, стал меньше времени проводить с другом-драконом, Скай много раз обдумывал один и тот же вопрос: куда, куда же девались серебряные драконы?

Ответа не было – люди его попросту не знали. Айенга, впрочем, тоже. Может, знал хитрый старик-бог Онгшальд, но где тот сейчас, и ответит ли он? Скай почему-то был уверен, что нет – даже не потому, что это чужой бог, нет. Просто иногда, встречая загадку, понимаешь – ты сам должен добыть на нее ответ. Он нужен в первую очередь тебе самому. И сейчас юный серебряный дракон – о, по меркам драконьего рода Скай был и вовсе почти дитя! – понимал: ему надо. Он, именно он должен узнать, есть ли еще где-то подобные ему, и почему он сам, дракон северных земель, родился и вырос так далеко на юге, среди людей и элфрэ, как получилось так, что ему нашелся всадник, и кто, а главное, почему отнес его, нерожденного, все еще заключенного в оберегающие объятия скорлупы туда, где этот всадник есть?

Драконья память хранила лишь смутный, то ли вовсе выдуманный, то ли действительно услышанный в миг перед рождением – драконы осознают себя, даже находясь в яйце – глухой голос: «Это подарок. Твоему сыну… и всем нам». Куму – нам? Живущим, разумеется.

Раньше Скаю казалось это воспоминание очень простым – да, его кто-то привез. Кто? Ильма, мать его всадника, не знала – рассказывала, что с незнакомцем говорил отец Йэстена. Она не обманывала – правда не знала. Никто не знал, кроме отца всадника – а жив ли тот, в свою очередь становилось загадкой не меньшей. Йэстен рано или поздно захочет узнать – про отца. А он, Къет-Скай, хочет узнать, есть ли у него самого родичи…

– А если целый род драконов пропал, это не могло случиться само по себе, ведь так? – спрашивал Скай у всадника, и тот задумчиво тер лоб, молча, хмурился… Скай понимал: Йэстен-Фокс тоже не раз гадал, отчего так. А сейчас он стыдится, что так надолго оставил друга самого по себе, пусть и занимаясь делом – и этот призрак вины мешает ему думать.

– Фокс, я не сержусь. Но нам нужно решить… нужно узнать, понимаешь?

– Да, Скай. Это будет не мое – это будет наше посвяшение. И наша дорога.

Айсвар схватился за голову. Нет, он не ругался – он молчал и смотрел так, что Йэстену сделалось не по себе. Так смотрят на безнадежно больного. На безумца, не понимающего своего недуга. Так, наверное, смотрел Раги-Храбрец, тот, что из древней-предревней висы, когда понял – ему придется убить побратима, иначе быть страшной беде.

«Он сейчас запретит мне даже думать об этом походе – или велит убираться из Окраинного Дома, без посвящения и ответов на загадки… я ведь могу накликать беду на весь Длинный Фьорд… да какой там, на всех горскунцев. Я же не знаю, жили ли в мире с драконами люди здесь – или нет….2 – Йэстен молчал, даже Скаю не говорил всего этого, а серебряный лишь склонил голову и с терпеливым удивлением ждал, когда же старик-годи скажет хоть что-то.

Запретит… выгонит. Да.

– Иди. – Айсвар обронил одно лишь слово. – Карту спроси у Урма. Снаряжение у Хакона получишь. Вильманг расскажет про дорогу – сколько знает. Иди.

– А… куда? – всадник ожидал чего угодно, но только не этого

– За Волчий Предел, вестимо. До него нигде нет драконов – а дальше наш люди не хаживают. Там только гномы если и живут – да и то вряд ли. Фьорбергово племя, от них никогда не знаешь, чего ждать.

Йэстен растерялся больше прежнего.

– Ну чего уставился? – Айсвар вздернул косматую бровь. – Думал, я тебе, как щенку вислоухому, запрещать что-то стану? Ты здесь для чего – чтоб зрелым мужем назваться, или чтоб тебе безопасные дорожки показали?

Йэстен хотел было объяснить: там, где я рос… как рос – там учитель сказал бы, что нельзя так вот очертя голову соваться куда вздумается. Там…

Там у нас осталось все другое. Фокс, тебе оно родное, но мне… я чувствую – надо. Понимаешь? – мысленная речь Ская лучилась уверенностью и тихой, спокойной уверенностью. Север – сама земля вокруг – словно испытывала йэстенова крылатого друга. Только сейчас всадник понял – его дро-агрхас, его крылья Скай с самого пролета в земли Ак-Карана решает для себя самый важный вопрос: а заслужил ли он первую часть своего имени, «Къет»? Ведь с драконьего языка это и значило – Север. Он с рождения – Къет. Не Дро-, как должно было быть, ибо именно такую первую часть имени носят драконы, росшие в Дракополисе или среди иных живущих. но именно Къет. Кто и зчем велел ему зваться так, Скай не знал, не знал и Йэстен… да никто вокруг. А Скаю было важно это узнать.

Фокс поэтому промолчал перед Айсваром – только поклонился, да умчался собираться.

Дорогу они выбрали самую дальнюю, какую только мог представить северный человек – да и не человек тоже.

…Волчий Предел – дальний горный хребет, и земли близ него. Вершины и склоны его всегда белы от снега. Лето там короткое, холодное – но яркое. Земля близ гор гладкая, ровная – ни леса, ни чащобы, ни холмов. Болота есть, да. Деревья изнурены холодными ветрами – жмутся к земле, скрученные. У них цепкие кони и корявые ветви. Они храбро отвоевывают себе крохи тепла и света – как умеют. Они никнут к земле и карабкаются по камням, пьют дожди и дрожат под ветрами, но живут, живут все равно. Меж редких дерев к осени делается полным-полно ягоды – морошки и клюквы, и брусники, и грибов всяких тоже – прожарь иль провари сперва те грибы хорошенько, коли вздумаешь есть, там земля другая, не такая, как здесь… кто их знает.

Летом, поздней весною и ранней осенью земля Предела похожа на расшитый платок – яркая зелень мхов – там их больше, чем травы, вышита травяными метелками и белыми да желтыми цветами. Травы поднимаются в несколько дней там – едва солнце пригрело – и так же быстро никнут, едва потянет северным ветром. Дурманные лиловые и белые облака цветущих кустарников вспухают на склонах гор – и опадают стремительно, не задерживаясь дольше, чем на пол-дюжины дней. Не трожь их веток, точно ржавым войлоком крытых – этот войлок ядовит, о него делается дурно и кружится голова. Да, и солнечно-ярких, на рассыпанные золотые монеты похожих лютиков в лугах там тоже не трогай руками – от сока с их лепестков слепнут глаза в ночную пору, тебе, с твоей привычкой смотреть, точно лис, в лютую темень без помех, тяжко придется. А главное – никто не знает, кого и что ты там встретишь. Да, даже я не знаю. И на моей памяти никто тоже. Только Хранители… старшие. Айенга тоже не расскажет, я спрашивал. Не знает и она.

Вильманг говорил размеренно – как вису сказывал. Вышел проводить всадника до дороги – это не запрещалось, коли путь выбран заранее.

Он заметно хромал – и Фокс все гадал, отчего вдруг незаметная обычно вильмангова хромота вдруг так ярко проявилась. Один из лучших следопытов народа снеррг и впрямь был хром – в бою с гномами получил увечье. Только вот не так уж долго и шли они! Фокс смотрел на друга и думал – неужто какая беда на его плечи так тяжко упала?

Пробовал расспросить – отмахивается. Под гонец рыкнул, волком глянул – Фокс и успокоился. Перестал донимать.

– Себя береги. Никому и ничему не верь, кроме разума да силы своей. И Ская, само собой. Возвращайся с добром, Фокс!

И они пошли – каждый в свою строну. Вильманг вернулся в Скарбор. А всадник и дракон – за своей судьбой. Сперва – пешком, примечая незнакомый поворот полузаросшей травами дороги, а через пару лучин – серебряной молнией взмыв в небо. Путь предстоял неблизкий – дай Хранители, Айулан и кто там еще правит течением мира над облаками, обернуться за полную луну.

Посвящаемые должны успеть до Мидсоммэра – праздника самой макушки лета. Оттого их и собрали так рано. Помнится, Олло говорил – сам он, и его сверстники, ходили после Мидсоммэра, в раннюю осеннюю пору, перед осенним солнцеворотом

Все было так, как Вильманг рассказывал – земля вокруг менялась, и чем дальше на север забирались всадник и дракон, тем сильнее.

Фокс все гадал – когда же бывал тут Вильманг? И почему не надумался спросить, эх! Наверное, давно, но зачем, вот загадка. Что бывал, Фокс и не усомнился – рассказывал тот очень уж точно, уверенно и емко. «Туда люди не ходят». А кто ходит-то? И что погнало того же Вильманга все-таки? Одни вопросы, сейчас-то уже и не спросишь. Только знай отсчитывай лиги и дни. Под крыльями лиги мелькают – спустись, отдохни, добудь себе куропатку иль зайца на ужин, поделись с другом. Спи у костра, свернувшись в единый клубок – крылья и хвост, и ноги с руками поджать под себя, прижаться бок к боку… зябкие ночи, аж пар изо рта идет. Даром что лето. Зато ночи коротки – и все короче делаются, кажется, с каждым днем. Не ночи уже вовсе, а так, сумерки. Или светло так кажется от того, что нет здесь густых лесов, может статься. Нет, точно – ночи делаются коротки. Фокс вспомнил – так и должно быть ближе к краю мира, он читал… давно читал. Точно в другой жизни, хотя это, Фокс понимал, только кажется. Это оттого, что все привычное разом будто поменялось. Вот и теперь – только идти и искать, неведомо что, и сплошные вопросы, а ответов никто не припас на них.

Где ж твоя цель, всадник? Наверное, близко уже – лететь это не ногами дороги мерить. Вот на исходе трех дней вырос впереди он – Волчий хребет, горная цепь, за которой и начиналась та странная земля, о которой разведчик снерргов сказывал. За нею и лежит Предел, тоже волчий.

Расписной платок, на пологие холмы наброшенный? Багульником, дурманником, белым и зеленым мхом, гривками болотных трав вышитый? Да, пожалуй. Тонкий платок – плоть земли то тут, то там из-под него серо-белыми, ветром вылизанными костями-камнями выступает. Здесь еще холоднее – с дальнего, северного края дышит Ледяное море, в котором вьется-течет Борода Фъорберга. Течение, да. Самое холодное в мире. Про него из книжек Йэстен-Фокс и раньше знал, но где оно рождается, только сейчас и понял. Вот там, за краем Волчьего Предела.

И все здесь сделалось под стать тому дыханию течения, что носит имя в честь злобного владыки холода. Прищуришься, взглянешь по-особому, как умеют лишь всадники, и видишь: даже полосы ветра здесь все больше ледяные, серебряные. Ровно как колдовской выдох Ская – одна из новых штук, что он выучил совершенно неожиданно и для самого себя тоже. Неожиданно – это значит, никто специально не учил его. Ни всадник, на Айенга со своими рунными заклятиями – просто дракон попробовал сплавить все знания о холоде и магической силе в один прием, и у него получилось – не так, как он ожидал, но не менее впечатляюще.

Не мысль, и не колдовской пасс – выдох, драконий могучий выдох рождал волну воздуха настолько холодного, что смерзалось в хрупкий синий лед все, чего та касалась. Как черные и красные драконы, о которых рассказывал Силас Занж, выдыхают огонь, так и Скай научился выдыхать морозное пламя. Думал – наверное, не просто так к имени присоединил неведомо кто это самое «Къет». Фокс – дракон уже привык к прозвищу своего всадника, как ко второму имени, видя, что Йэстену оно нравится – радовался тогда едва ли не больше, чем своим успехам… впрочем, у них со Скаем всегда было так – друг за друга они и беспокоились, и радовались куда как сильнее, чем за самих себя, и иного отношения попросту не представляли.

И все-таки… все-таки Скай уступил бы, откажись Фокс от полета к Волчьему Пределу, скажи он, что тревожат его более странные вещи… они-то, конечно, тревожат: Фокс умел примечать и сравнивать, и несказанное ловить между слов и фраз. Этому его и Ильма, и Силас хорошо выучили с детства.

– Что ты слышал и видел сегодня? – этот вопрос все детство был любимой игрою у Ская и Йэстена-Фокса, и сейчас они порой возвращались к этим словам… только на игру такие разговоры уже не походили.

Оставшись в одиночестве меж пологих, округло-плавных волн летней тундры, где только серых лисиц, сов да бродячих троллей уже много дней они встречали, теперь и дракон, и всадник обсуждали все, чего за почти половину года поняли о своих новых товарищах, снерргах… и о том, что за мрачные, тяжелые думы туманят чело Грамбольда, гонят в многодневные походы по самым узким тропам Вильманга, да выучили Олло, Хакона и остальных, им подобных, на любой шорох вскидывать топор или хватать копье.

И почему, в конце-о концов, сейчас мальчишек стали отправлять в Отдельный Дом по весне, не дожидаясь лета? Чуют что-то? Не хотят тянуть до осени, по всему выходит. Чего хотят? Да понятно чего. Чтоб с середины лета ледунг16 пополнился новыми мужами – молодыми, сильными. Север – это Фокс уже понял из рассказов, саг, песен и просто баек – всегда ведет войны по первому снегу, в позднюю осень. Грамбольд готовится к войне? И если так – то… с кем?

Остались за спиной леса и морской берег. С ними – снеррги и думы Грамбольда. Тундра молчала. Тундра не могла ответить – пока, во всяко случае.

Пока кого-нибудь не встретят. Или что-нибудь. Ровно как Айсвар-годи и говорил посвящаемым.

Только нашли-то не они. Нашли, кажется, их – раньше, чем те ожидали.

Холодная синяя тень мелькнула высоко в небе, и поднялся могучий ветер, хотя до той поры почти штиль стоял вокруг. Серебряный взблеск, и шелест – ни с чем не спутаешь. Ская, а с ним и Йэстена, теснили вниз, вынуждая приземлиться. Та самая холодная тень, шелест, серебряный взблеск… дракон. Другой дракон. Старше, крупнее и сильнее Ская.

Серебряный дракон, от которого не получится уйти.

Ты искал, да? Ты нашел – мелькнуло в голове. Как куропатка под тенью сокола, Скай вильнул в сторону, прянул вниз, приземлился – жестко, вспорол зеленую плоть травы, аж вывернул куски камня и почвы из-под нее. Фокс скатился с его спины – напружинился, точно зверь, рука на бедре, рукоять меча в ладони – он даже подумать-то не успел, а в самом ли деле его атакуют.

– Стой! Не вздумай напасть, – горным обвалом пророкотал чужой голос.

Синяя тень и шелест, и серебряный взблеск из вышины спустились рядом – намного аккуратнее, чем Скай. Этот серебряный был действительно огромен, Фоксу не показалось.

Могучий – пласты грудных мышц, покрытые крупными, местами помутневшими до перламутровости, местами сверкающими, как сталь, чешуями, и крупные длани передних лап, и отточенные когти говорили о том, что пред ними – воин. И страшный враг.

Скай шумно набрал воздуха в легкие. У Фокса волосы затрепетали на голове, и висящую перед глазами прядь выбелило инеем.