Йольское время было черно-белым. Непроглядный бархат ночного неба да снеговой покров, сколько глаз хватает. Зимние морозные туманы белыми облаками да и черные, точно тушью выведенные, очертания дальних гор днем, и угольные росчерки безлистных деревьев.

Лишь утро и поздний вечер, на закате, вносили густую синь и брусничный багрянец в цвета мира вокруг – и поди успей ухватить эти короткие проблески! День был короток – казалось, и не рассветает до конца вовсе, так, вечные сумерки.

– После Йоля станет день дольше, – говорила Айенга, и Йэстен только качал головой – верил, да с трудом. Зато начал – именно сейчас – понимать, почему же годовые обороты северяне считают зимами. Поди переживи это белое, ледяное время; если ты устал, ранен, слаб телом или духом – трудно не сломаться, придавленному весом тяжеленого снегового одеяла – Йэстен смотрел по сторонам и видел в людях именно это.

Даже в них, детях горскуна, тех, в чьей крови и эта снежная ночь и кровавые зимние зори, и холодная морская соль пополам с хвойной горечью – видел. Надеялся втайне, что сам выглядит не слишком жалко, когда кутался в овчинную доху и прятал мигом болезненно краснеющие от мороза щеки и нос, ныряя поглубже в капюшон, накинутый поверх шапки. Пушистая меховая оторочка на шапке, конечно, спасала лоб и уши, и Йэстен мог только радоваться, что горскунские хозяйки охотно нашили всаднику подходящей одежды – за зимнее всадник заплатил серебром, даже если отказывались, и теперь каждый раз, выходя наружу из дому, радовался теплоте тщательно сработанных вещей и молил про себя всех айулан разом – только бы не сочли его неженкой! По правде, именно неженкой он себя сам и чувствовал.

Впрочем, было только одно, что извиняло всадника-торроссца: самим северянам нынешняя зима казалась излишне суровой:

– Зима-то лютая выдалась, – говаривали, собираясь долгими вечерами в общем доме, снеррги. – Давненько такой не помню!

– Как там наш Ингвар-то? Не успел вернуться…. – Хельги – светловолосый с золотой рыжиной в волосах здоровяк, тот самый, что на тинге смотрел косо на всадника, но после сменил недоверие на грубоватую, как и все его манеры, приязнь – со вкусом обтирает пивную пену с усов и смотрит в зимнюю темноту за окнами.

Йэстен уже знал, что у Вильманга – четыре самых лучших друга, Хельги вот, Олло, Хакон, да еще вот Ингвар, но его всадник еще не видел ни разу. А, ну пятый друг, Бран. Только Бран – тихоня, держится как-то всегда наособицу, и в затеях этой компании принимает участие через раз.

Отчего так – Вильманг покачал головой и не пояснил, а Бран только однажды очень тихо сказал: «это потому, что у меня два сердца, а одно из них – заячье». Что это значило, Йэстен долго не мог разгадать – только потом уже наконец Айенга со Скаем распутали ребус. Это означало, что Бран признался: может он внезапно струсить, и против даже своей воли ничего не смочь сделать, когда будет нужна помощь. И, боясь подставить друзей, редко когда с ними хаживает – что в море, что в дозор, что на кабанью охоту.

– Это потому, что я меч потерял на посвящении, – серьезно растолковывал Бран, когда Йэстен думал было переубедить снеррга. – Не думай, что я на себя наговариваю, это правда. Потерял по глупости, именно из-за заячьего второго сердца, и поделом мне. Главное, я про себя это знаю, и все знают. Зато я такие похлебки варить выучился! Должен же кто-то в боевом походе не только полусырую поросятину уметь сготовить, правда?

И смеялся – почему, Йэстен не понимал. Жить с клеймом труса – пусть не злонамеренного, пусть не всегда даже боящегося – и нисколько не печалиться тому? Всадник ломал голову, да так и не смог понять.

Позже уже, конечно, тот самый Ингвар, о котором речь сейчас шла, растолкует – не заклейменным трусом, а человеком, знающим о своей слабости, и берегущим друзей все Брана считают, и ты не смей думать инче.

– Ингвар, Ингвар… не пропадет твой Ингвар! Он и в гномьей халупе найдет, что съесть, выпить и где сладко выспаться!

– Да уж! – смех, стук кружек.

– Лишь бы не у морских дев на ложе отдыхал, – возразил Хельги.

– Да поди в Медвежьем зазимовал, как вон я у вас! – Стейнар, сам родом из Медвежьего Фьорда, потянулся за добавкой. Ему наполняют кружку снова. – Выжрет пива и эля больше, чем я!

– И девок перелапает всех!

– Нееее, девок он там не всех, – серьезно поправил Стейнар. – Только двух!

– Еще не выбрал, что ли, меж Фастрид и Кетли?

– А кто его знает… вот в эту зиму и выберет, а? – хитро подмигнул один из стейнаровых товарищей.

Снова смех, да сплетни… Йэстен привык к ним. И к сплетням, и разговорам. Ему казалось, что он знает всех, о ком говорят, не меньше половины жизни. Ингвара, которого увидит только весной – вместе с Хельги, он втайне переживает за друга своего друга. Его двух подруг в далеком Медьвежьем, Троррен по-местному – и фьорд, и город в нем звался одинаково. Конунга Грамбольда с дружиной, воинов ополчения – он они, сидят с ним, и он радостно слушает их речи. Женщин Скарбора – Дангню, Сигрюн, Халлу и всех прочих. Детей и подростков – Руну и ее подружек, мальчишек с Хъялти во главе, парней чуть младше себя – Магни, Ньёрри, Оддо, Кулле и Квига. Старых дедов – Айсвара и его брата Урма, и того ворчливого, вечно хмурого старика, согнутого, как древний вяз над обрывом – а как раз про него сейчас и говорили.

– Дед Моур там как, а, Хакон?

– Лютует, – коротко отвечал тот – и улыбался. Грустно и тепло.

– Это хорошо, значит, задору в нем не убыло, – кивает Вильманг. – Ты там это, присматривай…

– Поучи меня еще, – Хакон грозно показывает кулак, а остальные только хмыкают: дед Моур вряд ли позволит за собой кому-то «присматривать» – нрав у него тяжелый, помощь принимать от кого-то – деду поперек гордости… только вот живет он один, а годков уж далеко не восемнадцать, а, поди, в семерик раз больше.

Когда-то, верно, скандальный старик был могучим и статным мужем – да только вот Йэстен увидел его уже седым, как заснеженная ель, с морщинистыми, ослабевшими руками, согнутым станом. Говорили, – дед за последний сезон крепко сдал. Говорили – людей стал сторониться, точно стараясь спрятать свою немощь, поразившую его скорее, чем сам Моур ожидал. Говорили… всякое, в общем, говорили – что на старости лет дед занялся ворожбой, и она-то его и выпила досуха, и что людей он сторонится неспроста, и что с медвежьей ведьмой Бъяркой знается.

А самого Йэстена, когда он увидел этого хмурого деда, поглядывающего по сторонам ну точно запертый в клетку волк, захлестнула волна острейшего сострадания. Необъяснимого, но неодолимого – все казалось ему, что за озлобленной нелюдимостью старика таится боль, а не ненависть, и Йэстен, наверное, с кем угодно готов был побиться об заклад, что это именно так. Слухи про черную ворожбу бывали в любом городе – пока сам не посмотришь внимательней, не поймешь, враки или нет.

Пока же Йэстен видел вот что – некогда сильный человек раздавлен тем, насколько он сделался немощен, вот и все. И если и ненавидит кого, так только себя самого за дрожащие руки и хромающую, нетвердую походку и слепнущие глаза, постоянно затянутые старческой слезой.

И тем острее переживал всадник за старика. Пытался помогать – дичь там приносил, рыбу вяленую, молоко и масло – да раз за разом наталкивался на холодную неприязнь, которой, по чести сказать, не заслужил вовсе.

– Не трожь Моура, – видя тщетные попытки расположить к себе склочного старика, сказал наконец Олло. – Он все Ингольва ждет, сына. И ни от кого, наверное, не примет больше помощи.

– А кто это – Ингольв? Из тех, кто в лето с Ингваром на ладье ушел, да?

– Нет, – Олло совершенно неожиданно после этого короткого и сухого ответа сменил тему, и Йэстен не рискнул расспрашивать.

А потом, осененный смутными догадками, и вовсе перестал пытаться выяснить – после того, как, застуканный с крынкой сметаны у порога – ее он принес деду и хотел оставить тайно – не разглядел в стариковских глазах застаревшую тоску и не услышал:

– Настырный какой мальчишка… Прям как он. Я говорил тебе – я не калека, неча тут мне…

– Сметану возьми. Халла попросила передать, – соврал Йэстен, не моргнув глазом: лекарка Халла ни о чем таком не просила его, а сметану он выменял у нее на трех жирных копченых лещей.

Моур неприязненно пожевал сухими, как древесная кора, запавшими губами, и наконец смилостивился:

– Давай. Только не шастай у меня на дворе, всадник. И волчицу свою – держи подальше, понял?

Последнюю фразу он произнес с ожесточением, непонятным, но страшным.

– Она… Айенга не моя волчица, – растерялся Йэстен. – Она вообще не «чья-то». Да и я не волк, вроде бы.

– Да, на волка ты не похож… разве что на пронырливого, пакостливого лисенка. Сует везде свой длинный нос и растопыривает острые алуфские уши… тьфу. Я ясно сказал тебе? Держи ее от меня подальше. Айенга ходит с тобой – значит, твоя, кххх-кахх, подруга. – Моур закашлялся, словно имя волчицы и само это «подруга» царапало ему горло.

– Я понял тебя, Моур Эйнарсон, – Йэстен сделал самый кроткий вид, какой только умел, пряча растерянность. Догадки свои он оставил при себе и твердо понял одно – все потуги раскопать подробности всеми старательно замалчиваемого скандала с «рыжим волком» и причины ухода Айенги из Скарбора не принесут добра – никому.

Йэстен не мог объяснить, но чувствовал – если он продолжит упорствовать и, как сказал старик Моур, «совать длинный нос и распускать уши», он рискует потерять дружбу и расположение очень, очень многих. Наверное, и самой Айенги тоже. И поэтому даже так мучивший его вопрос предпочел постараться забыть. А что у старого Моура по юности, как и у его отца Эйнара, были огненно-рыжие волосы, узнал чисто случайно.

Время катило себе неостановимо – отцвел в глубине морозной зимы огненный цветок Йоля – празднество вышло шумное, и пир Йэстен запомнил надолго: с медовухой, моченой брусникой, кабанятиной над очагом, с тетеревиным мясом в кедровых орехах и прозрачной, напластанной тонко-тонко, так, что мясо стало напоминать перламутровые ломтики лунного света, сладковатой нельмой, которой никогда раньше не пробовал. С полными любого – только успевай пробовать! – питья, от густых медовых морсов и взваров, до пива, эля и медовухи. С песнями – сколько ни живи со снерргами бок о бок, всех их никогда не переслушаешь. С необъяснимым чувством, что жизнь – вообще вся, любая, каждого из собравшихся – неимоверно хрупка и лежит, точно самоцветный сияющий камень, в холодных ладонях зимы. Йэстен наконец-то понял, о чем таком говорил Силас, пытаясь объяснить главную задачу искусства аргшетронд14 – он объяснял что-то о вращающемся хрустальном шаре, которому нужно не дать упасть… Йэстен, слушая долгую, печальную вису, сложенную Вильмангом, понял это по-своему: не дать погаснуть и сделаться неотличимым от снега. Пусть горят золотом и многоцветьем радуг буйные, непокорные жизни, пусть бьются в сердцах песни, пусть пылает огонь в очагах, пусть все вот это – от старого ворчливого деда до крохотной девчонки в льняных пеленках – будет. Всегда. Здесь. Везде. Только пусть не затянет все равнодушием одноцветия, пожалуйста… когда Йэстен поймал себя на том, что по щекам у него катятся самые настоящие слезы, прятать он их не стал – пусть все решат, что это от песни, да.

И отгорел Йоль, и сменилось еще две луны, и схлынули снега, обнажая рыжие от прошлогодней травы долины и горные перевалы, и вскрылись бурные реки, несущие мутные воды с гор к морю – в половодье мальчишки катались на плотах и лодках там, где по лету станут поджидать в травах куликов, и ловить их для супа

Зеленые травы прошили луга и лесную подстилку, опали взбудораженные паводками реки, ушла лишняя вода. Воздух звенел от пчелиного жужжания и песен птиц.

Скарбор, как весь Ак-Каран, пережил длинную, казавшуюся нескончаемой, зиму. Старый Моур, хоть и зимовал как медведь в берлоге – почти не выходя наружу, щурился на солнце, стоя на пороге – каждый день все дольше. Блеклые глаза, руки подрагивают – а живой. Живой! Все-таки не настолько он был слаб, как того боялись близко знавшие его. Йэстен украдкой переводил дух – северная зима оказалась непростым испытанием, но они ее одолели, пережили, запомнили – все вместе.

Скай, не отваживавшийся на дальние полеты в морозное время, целыми днями плескался в небе, как щука в озере – когда один, когда со всадником, тоже истосковавшимся по небу.

Оба – и дракон, и всадник – продолжали постигать руны.

А молодежь Скарбора – того особого возраста, когда нельзя еще сказать, что это юноши и девушки, но и детьми уже не назовешь – стала собираться в двух дальних домах на отшибе, за городской стеной, у самого леса.

А с ними и взрослые: поперву Йэстен не мог понять, почему именно эти люди, а не другие: Айсвар и другие старики, что обычно просиживали шаровары на лавках подле конунга, как ни приди в Чертог. С ними почему-то и воины дружины: Вильманг и Хакон, и Олло, и Хельги, и остальные мужи, исполненные самого расцвета сил. И при том мужи сменялись – а вот старики точно прилипли к ребятам. Сами, что ли, в юношество впадать стали? Это с парнями – мужи и старики.

А с девочками ходили в дома у леса жены и старухи, и лекарка Халла, и шаманка Сигрюн, и Дагню, что лучше всех умеет ткать, и Эмла – мастерица взбивать масло, и… всех не упомнишь, да Йэстен и не пытался. Ломал голову – что же такое интересное происходит?

Подростки, которых в эти дома отправили, ходили с видом гордым и загадочным – девочки тут от мальчиков не отличались. От тех. Кто младше, стали держаться наособицу, а младшие смотрели на них со смесью восторга, недоверия и чего-то вроде испуга – хотя вчера только, казалось, всей компанией играли вместе! Для чего ж собрали молодежь нынче в этих домах, да на отшибе, да у кромки леса?

– Это какой-то обычай, да? – догадался Йэстен, и ему подтвердили: Посвящение это.

– Посвящение?

– Да, – пояснила Айенга. – После которого они, эти ребята, выйдут уже не детьми ко всем остальным, а взрослыми. Мальчики сделаются мужами, и станут носить оружие, а девочки наденут наряды незамужних дев, к ним теперь можно будет посвататься, и с детской беспечностью уйдет же и детская бесправность – теперь их слово станет словом взрослых, и будет иметь свой вес на тинге. Так принято у людей горскун – так заповедали сами Хранители: Онгшальд, Мантир и Мальям, старшие над прочими Хранителями.

Тут бы Йэстену и спросить о Хранителях – как-то так вышло, что он даже не спросил ни разу у новых друзей, а сколько вообще богов правит путями своих детей в Ак-Каране?

Но юношу взволновало и озадачило совсем иное – само посвящение.

О, сколь долго он обдумывал услышанное!

Подолгу просиживал, молчаливый, у очага или же под весенним небом, забравшись, по прежней своей привычке вместе со Скаем куда-то, где нет людей – все еще зябкие сумерки не особенно досаждали им, и после лютой, долгой зимы весна казалась благословенно теплой.

На небе вспыхивали звезды – и аргшетрон, и дракон привыкли к ним, иным, чем над Кортуанском, и выучили новое расположение Драконьего Глаза, и Большой Повозки, и Бабочки, и прочих больших созвездий. И звезды новые, те, что не видны из южных земель Йэстен теперь находил безошибочно. Йэстен смотрел в небо и думал – я знаю звезды в небе и травы, деревья и всякую живность на этой земле. Я знаю этот фьорд – немногим хуже тех, что вырос здесь. Я виден нэтанов и ниутэ в их ручьях и озерах, я отваживал троллей солью на хлебе, я играл по ночам для пляшущих попрыгушек-иръян, о которых все знают, но почти никто не говорит. Я научился фехтовать по-северному, ходить на лыжах, ночевать в снегу и рыбачить, когда лед сковывает реки. Я умею многое из того, что умеют и знают снеррги – и спасибо друзьям моим за это. Да что там, я знаю даже тайное рунное письмо, что не всем горскунцам-то дано. Да только вот весит ли что-то мое слово?

Чтобы говорить – и тебя слушали – всем в свое время положено пройти Посвящение. Тогда – как там говорит Айенга – с беспечностью детства уйдет и несерьезность детских слов? Прошел свое посвящение – говоришь на тинге, носишь меч, ходишь в море, строишь дом и берешь в жены деву, что по нраву тебе и которой пришелся по нраву сам. Станешь – один из тех, чье слово важно!

Я не был ни на одном тинге, кроме того, когда назывался еще чужаком и гостем – но захочу ли я проверить, станет ли мое слово важно этим людям, когда приключится что-то… что-то?

Йэстену не хотелось об этом думать, да вернулись по весне его мрачные темные сны – те. В которых идет с горы муж с долгой, то ли седой, то ли попросту светлой, бородой, и прижимает, точно драгоценное дитя, к груди книгу. В какой-то миг сделалось ясно Йэстену – это книга. Да, книга, не просто сверток – и книга могучая. Словно писали ее рунами могущества – а не простыми знаками, что не таят в себе силы.

Йэстену делалось тревожно от этих снов – зима кончилась, благоухала весна вокруг, наливалась изумрудным соком трав земля, скоро весна расцветет окончательно и сделается летом – как девочка делается девой-невестой в нарядном хангерке. Зима ушла отовсюду, кроме его снов – серых, тяжелых. За стенами дома заливались птицы и пахло травою. А во снах – кружил снег, пела метель, и шел, шел бесконечно тот незнакомец с книгой. Думать о нем было тяжко – раз за разом фантазия подсовывала Йэстену на границе сна и яви – снимает капюшон этот некто, а под ним лицо… знакомое лицо. То Айсвар, и кривятся благостные черты древнего старика, заходящегося в безумном хохоте; то сам конунг Грамбольд – смотрит с расчетливой хитростью, холодной и недоброй. То Моур – слезятся выцветшие голубоватые глаза, иней на бороде не тает, и на коже тоже снег лежит, как у неживого… не выдержал он только тогда, когда однажды увидел собственное лицо в таком забытьи – искаженное злобой, неузнаваемое почти – решил: лишь к худу такое может присниться. Подумал – пахнет это дело магией. Ворожбою, незнакомой и сильной. Кому, как не драконьему всаднику, разбираться в подобном?

Лишь со Скаем делился этими мыслями – решил не тревожить Айенгу покуда. К тому же и саму волчицу попросили женщины дальнего дома – идем, Хранительница. Покажешь девочкам, как еще можно варить лечебные травы… так Йэстен остался сам по себе – все или почти все друзья его занялись обучением молодежи, а он… у него было много времени, дракон-собеседник и долгие, тягучие думы по вечерам. «Станешь на тинге говорить и меч носить…»

Он носит меч и знает эту землю. Он любит своих друзей и вообще все, что вокруг, от моря и до дальних гор, с лесом, с городом, с реками и людьми – но может ли он «говорить на тинге»? Пол-дюжины дней думал обо всяком – и потом пришел к Айсвару. И тот отвел Йэстена к остальным мальчишкам – агршетрона не смутило то, что они были все младше его на пару зим. Он пришел за Посвящением по обучаю снерргов – и он имел на него право.

Ох и непросто было ему! Йэстену сложнее всего давалось главное умение – смирить свою гордость и забыть, что ты знаешь и умеешь. Умеешь фехтовать? Что же, готовься – тебя, точно птенца-пятилетку, загоняют до сбившегося дыхания и нещадной ломоты в руках, спине и ногах… да что там, во всем теле! Умеешь держать копье? Сколько раз ты, злясь, будешь подбирать обломки?!

Сколько синяков и порезов, сколько раз сбитых ладоней, сколько заплывов в ледяной еще, по-весеннему неласковой речке? Не сосчитать.

Йэстен злился – не диво, злились все мальчишки, а пуще прочих, наверное, Квиг и Кулле, два брата, равно сильных и задиристых. Йэстен пригасил и гордость, и злость тогда, когда сообразил – его погодки-посвященцы не были неумехами и желторотиками-птенцами тоже. Никто не был – просто старшие перестали снисходительно сбавлять силу, тренируя ребят. Совсем. Даже самые коварные приемы – и те шли в ход. Нет, это уже не учение – это был бой. Одним отличалось такое сражение от настоящего – меч был в руках деревянный. А силу удара сбавляли едва ли через раз.

Бои на мечах были самым жестоким и важным испытанием, пожалуй – и никому не хотелось казаться слабаком, сходясь со взрослыми воинами – Йэстену тоже, хоть он и считал себя не учеником вовсе. Он не уставал вспоминать благим словом Силаса, встречая напротив себя Хакона или Вильманга – тяжкой мощи их ударов Йэстен противопоставил собственную хитрость – и незнакомые северянам уловки. Вот снова – выходит против него Вильманг.

Глаза горят, ухмылка – волчья, не иначе – на губах цветет. Тот ли это Вильманг, что поет длинные, как зимняя ночь, висы? Он, ага. И не он – а противник, которого никому не пожелаешь – больно тяжела рука. И удар этот, рубящий, снизу вверх, а потом еще по кругу и прямо по маковке, если зазеваешься – ох, и не сразу понял Йэстен, как быть ему не битому в этом случае!

– Что же, хорошо, Вильманг, идем! – Йэстен не стал отпираться, хоть и это был уже третий бой к ряду, даром, и предыдущие поединки были с ровней, другими мальчишками.

Северянин в этот раз не торопился – сам успел подустать, и уже ощутимо прихрамывал, только бить от этого слабее не стал, да. Впрочем, как раз бить-то он и не спешил. Кружил себе, пробовал защиту обманками-выпадами, вынуждая Йэстена самого атаковать, выматывал и изводил – ждал, пока тот потеряет терпение. Вот тогда и атакует в ответ. Йэстен, против обыкновения, не стал яриться и лезть вперед. Дождался, когда Вильманг пойдет напролом, устав ждать решительных выпадов от парня. Но вот тут-то снеррга и ждало кое-что новенькое: все его атаки Йэстен отражал, словно вдруг вспомнил какие-то совсем другие приемы боя, либо просто уклонялся от клинка, да так ловко, точно скакал с кочки на кочку. Так ни разу и не достал он противника – зато сам получил по шее, а вот от этого-то Вильманг успел немало отвыкнуть. Не выдержав, Вильманг выругался:

– Лю́мска фокс!15

Наблюдавшие за боем – и старшие, и мальчишки с ними – громко засмеялись.

– Хитрый… кто? – переспросил Йэстен и тут же увернулся снова, чтобы не получить оплеуху щитом.

Вильманг отдышался и чуть отошел, признавая поражение.

– Фокс, как… ну, раве, фьяллраве, только когда маленький, он фокс, – начал объяснять Вильманг, перебирая все названия лисицы, которые мог знать Йэстен.

– Вертлявый лисенок, или хитрый лисенок, – пояснил, наконец, Айсвар, когда увидел, что Йэстен совсем запутался. – Это только у нас так шутят, да. Лисенок, о котором говорит Вильманг – он из сказок, а не тот, что в лесу.

Йэстен усмехнулся. Ему явно понравилось новое прозвище – к тому же лисенком его уже называли… правда, Моур назвал его просто «меленький лис», то есть, получается, по словам Айенги, «тот, что из леса». А тут, гляди-ка, лисенок из сказки – видимо, тот самый, что утащил у бабушки, Старой Лисицы, ее бусы, да растерял в лесу, и выросла из них ягода брусника! Сказку он помнил – зимой много их наслушался, всяких.

– Ну Фокс так Фокс, пусть! А ты машешь как медведь, неудивительно, что не можешь попасть по лисенку, – ввернул шпильку Йэстен. Вильманг засмеялся и только отмахнулся – парень его и правда уделал, задор продолжать поединок пропал, да и сам Йэстен вон хохочет себе… радуется прозвищу, надо же!

Ни сам аргшетрон, ни его друзья пока что не знали, насколько прочно прилипнет новое прозвание к нему – но случится это совсем скоро. Как раз к завершению Посвящения.