Дареджан наклонилась над низеньким холодильником. Вчера на верхней полке оставляла четверть головки имеретинского сыра, что-то не видно. Поясница заныла. Годы-то немалые, девятый десяток разменяла. Пересилила себя, заглянула вглубь. Нет и нет той миски, как ветром сдуло. С памятью, слава Богу, еще не так плохо, чтоб не помнить, куда сыр положила.

А, ясно, это наверняка Лизико ночью приналегла на сыр, а тарелку под кровать засунула. Там же у нее обычно и пепельница, полная окурков, стоит.

Сколько раз Дареджан ругалась с квартиранткой:

– Имей совесть, хоть иногда в комнате убирай, окна открывай, проветривай.

Нет, Лизико день на ночь поменяла. Днем дрыхнет, а ночью в холодильнике Дареджан инспекцию проводит и по две пачки «Парламента» выкуривает. На все уговоры один ответ:

– У меня депрессия. Личная жизнь на нуле.

– Да ты похудей слегка и не кури столько. Кожа не искусственная, портится. И на воздухе чаще бывай. А там, может, кто и появится.

Лизико, по обыкновению, только вяло шевелила пухлыми пальцами с фамильными перстнями, дескать, жизнь-жестянка закатилась в тупик. И тянулась за новой сигаретой.

Дареджан знала повадки своей квартирантки наизусть, третий год вместе кукуют. Даже привыкла к этой беспутной девице и периодически пыталась изменить ее мировоззрение, но безрезультатно. Депрессия – дама липучая, схватит, так не отпустит.

Лизико, по ее рассказам, была единственной и поздней дочкой профессорской четы. Папа с мамой оставили ей четырехкомнатную квартиру в престижном районе и антиквариат в изрядном количестве. Потом тихо и мирно друг за другом покинули этот мир. Лизико ухитрилась спустить антиквариат в первый год сиротской жизни, причем не могла внятно объяснить, куда улетели деньги. Собрала волю в кулак и сдала квартиру иностранцам за тысячу лари. А сама сняла комнату у Дареджан. Вроде деньги неплохие для одного человека, но Лизико не вылезала из долгов и часто задерживала квартплату. Дареджан поначалу беззлобно ругалась, потом стала воспринимать это философски:

– Как это небо голубое, так и Лизико не родилась финансистом.

На транжир Дареджан насмотрелась. Ее сын Амиран был женат трижды, приводил в дом одну жену хуже другой. Потом шумно разводился, запивал и на пьяную голову клялся, что больше женщин в его жизни не будет. И все повторялось сначала.

Дареджан стоически принимала участие в его матримониальных экспериментах и каждую невестку встречала с надеждой:

– Боже, сделай, чтоб хоть эта была раз и навсегда.

Первая была невероятной неряхой, вторая наставила мужу рога с его друзьями, у третьей был такой острый язык, что Дареджан, вспоминая ее предшественниц, пришла к выводу – от добра добра не ищут. И все трое об экономии семейного бюджета не имели ни малейшего понятия.

Амиран перегрызся со всеми женами, а Дареджан ухитрилась сохранить с ними прочные дипломатические отношения и с радостью принимала у себя трех внучек. Сын нашел по своему вкусу какую-то берлогу на другом конце города, вел там асоциальный образ жизни и вспоминал о матери редко. Дареджан и это приняла без ропота: свои мозги никому не вставишь, сыну тем более. Чего уж на невесток пенять. И утешалась общением с внучками. Именно ради них она сдавала комнату, чтоб было чем порадовать девочек, когда придут в гости. На одну пенсию особо не разгуляешься.

Лизико со своим пофигизмом в быту и невосприимчивостью к личным границам дополняла Дареджан жизненный пейзаж.

Их общий будний день протекал примерно таким образом.

Стук в дверь.

– Лизико, куда ты дела мою записную книжку, которая у телефона лежала? Надо в поликлинику позвонить.

Из комнаты доносится что-то нечленораздельное, переходное от мычания к нежному рычанию. Потом следует точный адрес нецензурного содержания.

– Имей совесть, скажи толком, куда запихнула?

Из двери высовывается всклокоченная голова.

– Я что-то там записывала. Кажется, стихи. Не помню. Сама ищи, – и идет досыпать дальше.

После долгих поисков записная книжка обнаруживается в холодильнике.

В час дня Дареджан снова стучится к квартирантке:

– Лизико, вставай уже, день на дворе. Достирай свою юбку, мне тазик нужен. Третий день она киснет.

– Куда спешить? В воде лежит. Не горит. Пожара нет.

Дареджан вздыхает и плетется в ванную – стирать юбку. Тазик нужен позарез.

К четырем часам дня дверь наконец открывается и на кухню выползает Лизико, позевывая и потягиваясь. Не умываясь, закуривает. Потом ищет глазами на плите джезву.

– Дареджан, умоляю, поставь кофе, чтоб глаза открылись.

– Кофе кончился.

– Авое, что я буду пить?

– Пей чай. Полезно.

– Я еще не пенсионерка.

– Я кашу сварила. Будешь?

– Кашу – нет. Дареджан, умоляю, не смотри на меня. И так тошно. В доме есть нормальная еда?

– А что ты хочешь?

– Вай, не задавай глупых вопросов. Я, может, замуж за миллионера хочу выйти, а где его взять… Вместо этого мне пихают какую-то дебильную кашу. Вот так и в жизни. Ищешь красивого перспективного мужчину с положением, перерываешь интернет, а вместо этого к тебе клеятся одни извращенцы. Всю ночь чатилась с каким-то кретином из Зестафони, в итоге поняла, что он редкий козел.

Дареджан обычно после такого выступления идет ставить чайник. Тема замужества была у Лизико навязчивой идеей. Отсюда и депрессия. А человеку в депрессии надо хоть иногда есть нормальную еду. Дареджан наливает чай и ставит перед квартиранткой что-нибудь простенькое, но съедобное.

– Лизико, а ты ищи мужчин попроще, может, тебе и улыбнется счастье. В твоем возрасте у меня уже Амиран в школу ходил. И не ешь по ночам. Вредно.

– И что? В итоге твой Амиран звонит раз в полгода, и ему неинтересно, на что ты живешь.

– Зато у меня хорошие внучки. Во всем надо искать светлую сторону.

– В гробу я видела эту светлую сторону.

Потом Лизико начинает искать глазами горячительные напитки.

Вечера проходят примерно одинаково.

Лизико, приняв свою дозу, плачет на плече у Дареджан о несправедливости жизни, о мужиках-козлах, о деньгах, которых всегда не хватает. Дареджан гладит ее по голове, как маленькую, и уговаривает:

– Лизико, в тебе так много хорошего. Ты и стихи пишешь, и готовить умеешь неплохо, и добрая. Давай начнем новую жизнь вот прямо завтра. У тебя все получится, я верю.

А сама думает: кто знает, какая бы у нее была дочка, не будь тех абортов в молодости… Может, такая же непутевая, как Лизико или ее Амиран. С дисциплиной и воспитанием у Дареджан выходит не ахти. Много ошибок наделала в свое время, теперь не исправишь. Единственное, что у нее получалось так же просто, как дышать, – это любить и заботиться о тех, кто попадался под руку. Потому и принимала всех, кого ей жизнь посылала, без анализа и без демаркационных линий пунктиром.

И хорошо, что есть кому постирать юбку и утереть пьяные слезы. Хуже, когда нет. И Лизико уже как родная. Срослись и спелись за эти годы. Другую квартирантку лучше не искать. Откуда знаешь, какие у нее будут тараканы. А с насекомыми Лизико достигнут полный и бесповоротный консенсус.

Часы показывают полтретьего. Хватит уже Лизико спать.

Дареджан стучится к квартирантке.

– Лизико, детка, вставай, кофе на плите. И оладушки твои любимые на мацони я приготовила. Горячие!

Оладушки и правда у Дареджан выходят на пять с плюсом. Кто не пробовал, тот многое в жизни потерял.