Жик-вжик. Жик-вжик. Саломе привычно орудовала зубной щеткой, внимательно глядя на свое отражение в зеркале. Потом тщательно сплюнула воду, стараясь не проглотить ни капельки. Иначе не сможет причаститься.

Вчера она сделала все как положено: отстояла вечернюю службу, исповедовалась, подошла под елеопомазание. Добралась до дома в тщательно сохраняемом покое, чтоб не оскверниться по дороге чем-то случайным, типа празднословия со встретившейся соседкой, и не осудить невольно что-то увиденное. Иначе утром снова придется стоять в очереди на исповедь. Вечером вычитала три канона, полностью вечернее правило и главу Евангелия. Поскорее легла спать, чтоб не увлечься посторонним и сохранить относительную чистоту помыслов.

Покончив с умыванием, Саломе прочитала утреннее правило и вышла из дома. Идти предстояло долго, не меньше часа. Транспорт в карантин не работал, людей на улице почти не было.

Саломе шагала по пустынному проспекту Чавчавадзе и не могла избавиться от ощущения ненормальности окружающего. В какое страшное время выпало жить. Маски, скафандры на врачах, неизвестный вирус. И даже в церкви – «святая святых» – столько смущений и разномыслия. В московских храмах причащают, окуная лжицу в дезинфицирующую жидкость, а в наших – как испокон века. Только стаканчики для запивки одноразовые. В Греции и вовсе церкви закрыли на время Великого поста. Дескать, пандемия не шутит. Попробуй не смутись. Батюшка на проповеди говорил, что коронавирус не страшен тем, кто верует. А почему тогда такие различия, как разобраться со всем этим многообразием фактов? Ум за разум зайдет, и мозги в морской узел заплетутся.

Поймала себя на сравнении с фильмом «Зомби-апокалипсис» и потянулась за блокнотом. Надо сказать на исповеди, что смотрела кусок этой гадости года три назад и забыла покаяться.

Достать ручку не успела. Внимание Саломе привлек какой-то пьяный, вынырнувший из-за угла. Он шел шатаясь и нес бессвязную околесицу. И где, спрашивается, успел нагрузиться в такую рань?

Ничего, кроме отвращения, человек в заляпанной куртке не вызывал.

Саломе ускорила шаг, стремясь обогнать смутительную картинку.

Вдруг пьяный повалился на землю и завыл, протягивая к ней руки с грязными нестрижеными ногтями:

– Аааа… Плохо мне, плохо! Умираю-ю!

Саломе отпрянула от волны перегара, валившей от красного потного лица. Хотела обойти его, но заколебалась: может, надо помочь? А вдруг он ковидный, что тогда? А вдруг умрет? С другой стороны, идти причащаться и бояться смерти – это как? Саломе остановилась. Подошла к воющему мужчине. Попыталась его поднять.

А он вдруг с неожиданной силой схватил Саломе и потащил вниз. Она упала, вырываясь из мерзких объятий, но пьяный держал ее крепко да еще норовил поцеловать. – Помогите! – отбивалась чувствительная самаритянка. Но какое там. Силы были неравны.

Из ближайшей арки выбежал молодой парень – дворник в оранжевом жилете с метлой наперевес и сильно не глядя шмякнул – хотел по насильнику, а досталось Саломе.

– Вай, калбатоно! Я не хотел! Давайте я вас почищу.

Попробовал почистить, но вышло еще хуже. На куртку было больно смотреть.

Но вмешательство оранжевого спасителя сделало свое дело. Саломе отряхнулась, поблагодарила находчивого парня и пошла дальше.

Пока она заходила во все дворы, разыскивая кран, опоздала на службу. Царские врата были закрыты. На клиросе читали молитвы к Причастию.

Саломе протиснулась вперед и попросила позвать священника. Он вышел, и Саломе стала путано объяснять про всплывший в памяти грех с «Зомби-апокалипсисом» и нападение пьяницы. На испачканной куртке батюшка изнемог и отмахнулся:

– Детский сад какой-то. Вовремя надо на службу приходить. Нет, ни о каком Причастии речи быть не может. Где это видано, прибежать с улицы и сразу к Чаше?

Саломе не посмела спорить. Отошла, чтоб прийти в себя от эмоций и полученного холодного душа. Эх, а ведь так хорошо подготовилась, все вычитала, вечер и утро провела благочестиво, и вдруг такой казус с пьяницей…

Но почему-то на сердце не было привычной обиды, как бывает, когда срывается заранее запланированное дело. Ощущалось тихое труднообъяснимое удовлетворение.