Мария Луиза фон Франц

В предыдущих главах д-р Юнг и его коллеги попытались прояснить роль символообразующей функции в бессознательной психике человека и наметить некоторые области этой относительно недавно открытой сферы жизни, требующие к себе особого внимания. Мы еще довольно далеки от понимания бессознательного или архетипов – этих динамических центров психического – во всей полноте их проявлений. Единственное, что нам сейчас известно, – это что архетипы в огромной степени воздействуют на личность, формируя ее чувства, этические представления, мировоззрение, оказывая влияние на взаимоотношения индивида с другими людьми и, таким образом, на всю его судьбу. Мы знаем, что структура архетипических символов соответствует структуре целостности индивида и что их правильное понимание может сопровождаться исцеляющим эффектом. Вполне очевидно, что архетипы могут действовать в психике человека и как созидательные, и как разрушительные силы. Созидательные – когда они вдохновляют на новые идеи, а разрушительные – когда эти же самые идеи застывают, превращаясь в сознательные предрассудки и предубеждения, препятствующие дальнейшему развитию.

Юнг показал в своей главе, насколько необходим тонкий и дифференцированный подход при любой попытке толкования архетипических идей и символов. В подобной интерпретации важно не ослабить их специфической индивидуальной и культурной ценности путем уравнивания их друг с другом, то есть переводя в рассудочные стереотипные формулы. Сам Юнг посвятил всю свою жизнь таким исследованиям и толкованиям. Естественно, что эта книга дает представление лишь о бесконечно малой части его обширного вклада в эту новую область психологии. Он был первооткрывателем и отдавал себе полный отчет в том, что еще множество вопросов, требующих дальнейших исследований, остались без ответа. Вот почему его теоретические построения разработаны в самом общем виде и с максимальными допущениями (но без претензий на всеохватность), а его суждения в этой области образуют так называемую «открытую систему», в которой есть место и для всевозможных новых открытий.

Для Юнга его концепции были обычным научным инструментарием или эвристическими гипотезами, которые могли бы оказаться полезными в исследовании новой реальности, обнаруженной вместе с открытием бессознательного. Открытие последнего не просто расширило наше мировоззрение, оно фактически его удвоило. Теперь мы всякий раз должны задаваться вопросом, является ли то или иное психическое явление сознательным или бессознательным, воспринимается ли «реальное» внешнее явление осознанным или неосознанным образом.

Мощные силы бессознательного проявляются, несомненно, не только в клиническом материале, но и в мифологической, религиозной, художественной деятельности и других областях человеческой культуры, связанных с личностным самовыражением. Очевидно, что если все люди имеют общие и врожденные стереотипы или модели эмоционального и рассудочного поведения (названные Юнгом архетипами), то вполне естественно ожидать, что мы обнаружим их продукты (символические фантазии, мысли и действия) практически в любой области человеческой деятельности.

Работы Юнга оказали значительное влияние на некоторые направления современных исследований в самых разных областях. Например, в литературоведении оно заметно в таких работах, как «Литература и западный человек» Дж. Б. Пристли, «Путь Фауста к Елене» Готфрида Динера или «Шекспировский Гамлет» Джеймса Кирша. Аналогичным образом юнгианская психология способствовала развитию искусствоведения, что видно в работах Герберта Рида, Аниэлы Яффе, в исследованиях творчества Генри Мура, проведенных Эрихом Нойманном, или в статьях Майкла Типпета о музыке. Использование идей Юнга обогатило труды Арнольда Тойнби по истории, антропологические работы Пола Радина, а также синологические изыскания Рихарда Вильгельма, Энвина Русселя и Манфреда Поркерта.

Разумеется, это не означает, что специфические черты искусства и литературы, включая их интерпретацию, можно понять исходя только из их архетипической основы. Эти области управляются своими собственными законами, и, подобно всем действительно творческим действиям, их невозможно до конца объяснить рациональным образом. Но в сферах действия каждой из них можно различить архетипические образцы как некий динамический фон. Зачастую в них распознаются (как и в сновидениях) послания некой целенаправленной, эволюционной тенденции бессознательного.

Плодотворность идей Юнга более понятна в области культурной деятельности человека, к которой они имеют непосредственное отношение. Очевидно, что если архетипы определяют наше рассудочное поведение, то они должны проявляться во всех областях этой сферы. Однако неожиданно выяснилось, что теории Юнга также позволяют по-новому взглянуть и на явления, изучаемые естественными науками, например биологией. Физик Вольфганг Паули отметил, что благодаря новым открытиям наши представления об эволюции жизни требуют пересмотра, с тем чтобы учесть взаимосвязь между бессознательной сферой психического и биологическими процессами. До последнего времени считалось, что видовые изменения происходят случайным образом и в результате естественного отбора выживают наиболее «значимые» и приспособленные особи, а другие вымирают. Однако современные эволюционисты указывают, что отбор, основанный на чисто случайных изменениях, занял бы значительно больше времени, чем позволяет установленный возраст нашей планеты. Здесь полезной оказывается юнговская концепция синхронии, поскольку она позволяет прояснить возникновение некоторых редких «пограничных» явлений или необычайных событий. Она, к примеру, может объяснить, каким образом «осмысленные» приспособления и мутации происходят быстрее, нежели абсолютно случайные. Сегодня известно много примеров, когда в момент активации архетипа происходят значимые «случайные» события.

В истории науки есть много примеров одновременных изобретений или открытий. Известнейший случай такого рода связан с дарвиновским открытием теории происхождения видов: Дарвин представил свою теорию в большой статье и в 1844 году стал готовить на ее основе фундаментальный трактат. Работая над ним, он получил рукопись от неизвестного ему молодого биолога по имени А. Р. Уоллес. Рукопись фактически излагала дарвиновскую теорию, но делала это более кратко. В то время Уоллес был на Моллукских островах Малайского архипелага. Он знал Дарвина как натуралиста, но не имел ни малейшего представления о характере той теоретической работы, которую вел тогда Дарвин.

В обоих случаях каждый ученый в процессе творчества независимо пришел к гипотезе, которой было суждено перевернуть все развитие науки. Причем и тому и другому первоначальная идея пришла в виде интуитивного «озарения» и только позже подтверждалась фактическим материалом. Таким образом, архетипы действуют здесь как своего рода проводники, так сказать creatio continua. (То, что Юнг называл синхронистичными событиями, есть нечто вроде «актов творения во времени».)

Можно сказать, что подобные «значимые совпадения» происходят тогда, когда индивиду жизненно важно узнать о чем-то: при угрозе жизни близкого человека, серьезной потере имущества и т. п. Во многих случаях такая информация поступает путем экстрасенсорного восприятия. Аномальные явления происходят в условиях, когда этого требует жизненно важная ситуация. Этим же объясняется и то, почему разные виды животных, находящиеся под давлением внешних обстоятельств или в экстремальных обстоятельствах, могут осуществлять «значимые» (но обусловленные) изменения в своей внешней материальной организации.

Представляется, что наиболее обещающее направление дальнейших исследований открылось в последнее время (и это предвидел Юнг) в области микрофизики. С первого взгляда связь между психологией и физикой элементарных частиц кажется совершенно невероятной, так что этот вопрос требует пояснения.

Самый очевидный аспект такой взаимосвязи заключается в том, что большинство фундаментальных понятий физики (пространство, время, материя, энергия, континуум или поле, частица и т. д.) были первоначально введены в оборот древнегреческими философами в качестве интуитивных, мифологически окрашенных, архетипических идей. Затем эти идеи постепенно изменялись, дополнялись, становились более точными и в настоящее время выражаются главным образом в абстрактных математических терминах. Например, идея частицы была сформулирована древнегреческим философом Левкиппом, жившим в IV веке до н. э., и его учеником Демокритом, который назвал ее «атомом», то есть «неделимой частицей». Хотя атомы в конце концов оказались делимыми, мы до сих пор полагаем материю состоящей из волн и частиц (или дискретных квантов).

Идея энергии в ее взаимосвязи с силой и движением также была сформулирована древнегреческими мыслителями, а затем развита философами-стоиками. Они постулировали существование некоего животворящего «напряжения» (tonos), которое поддерживает и движет все вещи. Ясно, что это полумифологические истоки современного представления об энергии.

Даже близкие к современности ученые и мыслители полагались на подобные полумифические, архетипические образы при разработке новых гипотез и теорий. В XVII веке, например, Рене Декарт считал «доказательством» абсолютного действенности закона причинности «непреложность Господа в своих решениях и деяниях». Великий немецкий астроном Иоганн Кеплер утверждал, что существует не больше и не меньше трех измерений пространства, поскольку Бог существует в трех ипостасях.

Можно привести и другие примеры, показывающие, что даже наши более современные научные понятия из числа основополагающих оставались в течение длительного времени привязанными к архетипическим идеям, первоначально пришедшим из бессознательного. Они не обязательно выражают «объективную» реальность (нам этого, по крайней мере, не доказать), но вытекают из врожденного стремления человеческого рассудка к поиску «удовлетворительных» рациональных объяснений, увязывающих между собой различные внешние и внутренние факты, с которыми ему приходится иметь дело. То есть, исследуя природу и Вселенную, человек, говоря словами физика Вернера Гейзенберга, стремится не к познанию их объективных характеристик, а к «встрече с самим собой».

По этой причине Вольфганг Паули и другие ученые начали изучать роль архетипической символики в сфере научных понятий. Паули полагал, что исследование внешних объектов должно вестись параллельно с психологическими исследованиями внутреннего источника научных понятий. Такие исследования могли бы по-новому осветить «единство» физической и психической сфер, количественных и качественных аспектов реальности.

Помимо этой вполне очевидной связи между психологией бессознательного и физикой, имеются и другие связи, еще более удивительные. Тесно сотрудничая с Паули, Юнг открыл, что исследования в области аналитической психологии подтолкнули ученых к созданию понятий, которые впоследствии оказались удивительно схожими с теми, что разработали физики, обнаружившие элементарные частицы. Одной из наиболее важных была идея Нильса Бора о взаимодополнительности.

Современные исследователи микрофизики открыли, что свет можно описать лишь с помощью двух логически противоположных, но взаимодополнительных понятий: волны и частицы. Чрезмерно упрощая, можно сказать, что при одних экспериментальных условиях свет проявляет себя как состоящий из частиц, а при других он предстает как волна. При исследовании субатомных частиц было также установлено, что осуществлять точные наблюдения возможно либо за их положением, либо за их скоростью, но не за тем и другим одновременно. Наблюдатель должен выбрать условия проведения эксперимента, исключив при этом (или «пожертвовав») все другие условия и их результаты. Более того, в описание эксперимента должно входить описание измерительной аппаратуры, поскольку она воздействует решающим, но не контролируемым образом на условия его проведения.

Паули полагает, что, с учетом принципа дополнительности, физика элементарных частиц сталкивается с невозможностью исключения воздействия наблюдателя на ход эксперимента путем внесения учитываемых поправок. В результате в этой области приходится в принципе отказаться от какого бы то ни было объективного понимания физических явлений. Там, где классическая физика еще видела «причинно детерминированные естественные законы природы», мы сейчас видим лишь «статистические законы» с «первичными возможностями», имеющими вероятностный характер.

Другими словами, в микрофизике наблюдатель оказывает на ход эксперимента влияние, которое невозможно измерить и, следовательно, исключить. Поэтому ни один естественный закон нельзя выразить в виде формулы: «то-то и то-то произойдет в любом случае». Все, что может сказать исследователь элементарных частиц, это что «с учетом статистических возможностей есть вероятность ожидать то-то и то-то». Естественно, это ставит наш классический метод мышления в физике перед огромной проблемой, требуя учитывать в научных экспериментах характер мышления исследователей-экспериментаторов. Таким образом, ученые могут больше не надеяться на возможность независимого и «объективного» описания каких бы то ни было аспектов или качеств внешних объектов. Большинство современных физиков соглашаются с тем, что в любом эксперименте с элементарными частицами невозможно исключить влияние осознанных идей наблюдателя. Однако никто не задумывается о возможности того, что общее психологическое состояние (и сознательное, и бессознательное) наблюдателя также может иметь значение. По мнению Паули, у нас, по меньшей мере, нет причин априори отвергать такую возможность. Нам следует относиться к этому как к еще недостаточно исследованной проблеме.

Идея дополнительности Бора особенно интересна для психологов-юнгианцев, поскольку Юнг понимал, что отношения сознательного и бессознательного также образует взаимодополнительную пару противоположностей. Природа любого нового образования, выходящего из сферы бессознательного, изменяется, как только часть его попадает в поле зрения сознания наблюдателя. В этом смысле даже содержимое сновидений (если на него обращают внимание) является полуосознанным. И любое расширение сознания наблюдателя, вызываемое истолкованием сна, оказывает обратное влияние на бессознательное. Вот почему эту сферу можно описывать лишь приближенно (подобно элементарным частицам в физике) с помощью парадоксальных понятий. Мы никогда не узнаем, какова «в себе» реальность бессознательного, так же как мы не знаем этого и в отношении материи.

Продолжим, однако, параллель между психологией и микрофизикой. То, что Юнг называет архетипами (или образчиками эмоционального и когнитивного поведения человека), можно было бы с равным успехом назвать, используя терминологию Паули, «первичными возможностями» психических реакций. Как отмечалось выше (см. часть 1), не существует законов, определяющих специфическую форму, в которой может проявиться архетип. Существуют только «тенденции», что, в свою очередь, позволяет нам сказать, что в определенных психологических ситуациях может произойти то-то и то-то.

Как однажды отметил американский психолог Уильям Джеймс, сама идея бессознательного сравнима с понятием «поля» в физике. Можно сказать, что подобно некоторому упорядочению частиц, попадающих в магнитное поле, психологические образования так же некоторым образом упорядочиваются в области, называемой нами бессознательным. Если мы сознательно называем что-нибудь «рациональным» или «осмысленным» и считаем такое «объяснение» удовлетворительным, это, вероятно, вызывается тем, что ожидания нашего сознания гармонируют с предшествующей осознанию констелляцией этих содержаний в бессознательном.

Другими словами, представления нашего сознания всегда упорядочены (или структурированы) еще до того, как они становятся осознаваемыми. Немецкий математик XVIII столетия Карл Фридрих Гаусс описал переживание подобной бессознательной упорядоченности идей. Ему надо было найти одну закономерность в теории чисел, и он обнаружил ее «не в результате упорных исследований, а благодаря, так сказать, милости Божьей. Ответ пришел внезапно сам собой, как молниеносное озарение, и я не мог понять или найти связь между данными, известными мне раньше, с которыми я последний раз экспериментировал, и тем, что привело меня к конечному успеху». Французский ученый Анри Пуанкаре еще четче описал подобное явление. Однажды бессонной ночью он увидел, как в нем сталкиваются математические образы, идеи, представления. Наконец некоторые из них пришли в более устойчивое соединение. «Ощущение было такое, будто наблюдаешь непосредственно за работой бессознательного, причем его деятельность постепенно начинает частично проявляться в сознании, не теряя собственной природы. В такие моменты интуитивно понимаешь, как могут функционировать два эго».

В качестве последнего примера параллелизма между физикой элементарных частиц и психологией можно привести юнгианское понятие смысла. Там, где раньше искали причинные (то есть рациональные) объяснения явлений, Юнг предложил идею поиска смысла (или, можно сказать, цели). Вместо того чтобы спрашивать, почему произошло нечто (то есть по какой причине), Юнг ставит вопрос: для чего или зачем это произошло? Эта же тенденция проявляется и в физике, где многие современные ученые более заняты поиском взаимосвязей, действующих в природе, нежели законов причинности, причинных цепей.

Паули рассчитывал, что идея бессознательного выйдет за «узкие рамки терапевтического применения» и повлияет на все естественные науки, изучающие жизнь и все с ней связанное. Словно отзвуком на высказанное Паули предположение, стало развиваться новое направление – кибернетика, наука, занимающаяся сравнительным изучением так называемых систем управления головного мозга и нервной системы и механических или электронных информационно-управляющих систем, используемых в вычислительной технике. В итоге «наука и психология должны в будущем, – как заметил современный французский ученый Оливер Коста де Борегар, – вступить в активный диалог».

Неожиданная перекличка психологических и физических понятий предполагает, по мнению Юнга, возможность в конечном счете единого целого, то есть единого психофизического поля реальности, единого пространства всех явлений жизни. Юнг даже был уверен, что сфера бессознательного каким-то образом связана со строением неорганической материи, на что, по-видимому, указывает существование так называемых «психосоматических» заболеваний. Концепция всеединой реальности, подхваченная впоследствии Паули и Эрихом Пойманном, была названа Юнгом unus mundus (мир, в котором материя и психика еще не различимы или не реализованы по отдельности). Юнг проложил дорогу к такой унитарной точке зрения, показав, что в синхронистических событиях архетип обладает «психоидным» (то есть не чисто психическим, а близким к материальному) характером. Такое событие является в действительности смысловой композицией внутрипсихических и внешних фактов[27].

Другими словами, архетипы не только отвечают внешним ситуациям (как инстинкты поведения животных отвечают окружающей их природной среде), но и – по сути – стремятся проявиться в синхронийной «композиции» из материальных и психических элементов. Однако эти соображения лишь указывают на некоторые направления, по которым могло бы осуществляться исследование феномена жизни. Юнг понимал, что надо еще очень многое узнать о взаимосвязи этих двух областей (материи и психики), прежде чем пускаться в какие-либо спекулятивные рассуждения по этому вопросу.

Сам Юнг считал наиболее плодотворным для дальнейших исследований изучение аксиом в математике (называемых Паули «первичными математическими озарениями»), среди которых он особенно выделял идею бесконечного числового ряда в арифметике или континуума в геометрии. Как заметила родившаяся в Германии Ханна Арендт, «по мере развития математика не просто расширяет свое содержание или обращается к бесконечному только в виде приложимости к бесконечно большей и разрастающейся в бесконечность Вселенной. Математика вообще перестала касаться внешнего мира. Математика не является больше одним из начал философии или наукой о Бытии в его истинном проявлении, но становится наукой, изучающей структуру человеческого разума». (Юнгианец тотчас же спросил бы: какого разума? Сознательного или бессознательного?)

Как мы уже видели на примере Гаусса и Пуанкаре, математики также убедились в том, что наши представления «упорядочиваются» еще до того, как становятся осознаваемыми. Б. Л. Ван-дер-Верден, изучивший много примеров крупных математических озарений, пришедших из бессознательного, делает такой вывод: «…бессознательное способно не только ассоциировать и комбинировать, но также и оценивать. Суждение бессознательного интуитивно, но при благоприятных обстоятельствах абсолютно достоверно».

Среди множества «первичных математических интуиций», или априорных идей, наиболее интересны с точки зрения психологии натуральные числа. Они не только служат нашим сознательно осуществляемым повседневным измерительным и счетным операциям; в течение веков они были единственным средством для «считывания» значения в таких древнейших видах предсказаний, как астрология, нумерология, геомантика и т. д., – все они основывались на арифметическом счете и были исследованы Юнгом с точки зрения его теории синхронии. Более того, натуральные числа, если взглянуть на них через призму психологии, должны определенно являться архетипическими символами, потому что мы воспринимаем их некоторым определенным образом. К примеру, любой человек не задумываясь скажет, что два – это наименьшее четное число. Другими словами, числа не являются понятиями, сознательно изобретенными людьми для подсчетов. Это спонтанные и автономные продукты бессознательного, как и другие архетипические символы.

В то же время натуральные числа являются также качествами внешних объектов. Мы можем утверждать или сосчитать, что здесь лежат два камня, а там стоят три дерева. Даже если лишить внешние объекты всех признаков, таких как цвет, температура, размеры и т. д., все же останется признак их «множественности» или единичности. Однако эти же числа являются бесспорной частью устройства нашего разума: абстрактными понятиями, которыми мы можем оперировать без всяких внешних объектов. Числа, таким образом, предстают в виде ощутимой связи между сферами материи и психики. Именно здесь, полагал Юнг, мы имеем дело с наиболее плодотворным полем для дальнейших исследований.

Я кратко остановилась на этих довольно сложных концепциях, чтобы показать, что – по крайней мере для меня – идеи Юнга не образуют целостной доктрины, а являются началом нового воззрения на мир, которому предстоит еще развиваться и расширяться. Я надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы у читателя сложилось мнение о наиболее существенных и типичных, с моей точки зрения, сторонах научных воззрений Юнга.

Он всегда пребывал в творческом поиске, всегда был свободен от условностей и предрассудков в постижении феномена жизни и при этом отличался большой скромностью и аккуратностью. Он не стал углубляться в упомянутые выше идеи, понимая, что у него еще не накоплено достаточно фактов для более подробных суждений. Точно так же он обычно выжидал несколько лет перед тем, как сообщить о своих новых открытиях, снова проверяя их и перепроверяя критически, до тех пор пока не исчезали малейшие сомнения в их достоверности.

Поэтому то, что может при первом прочтении показаться некоторой незавершенностью идей и некоторой расплывчатостью изложения, исходит на самом деле из интеллектуальной скромности, отличающей его научный подход. Для Юнга не свойственны поспешность в выводах и чрезмерное упрощение, мешающие новым возможным открытиям и не учитывающие всю сложность и многообразие феномена жизни. Этот феномен всегда представлял для Юнга волнующую тайну. Он никогда не воспринимал его, подобно ограниченно мыслящим людям, как «объясненную» реальность, о которой все известно.

Ценность творческих идей заключается, по-моему, в том, что они, подобно ключам, помогают открывать еще не раскрытые связи между фактами, способствуя таким образом все большему проникновению человека в тайны жизни. Я убеждена, что идеи д-ра Юнга могут аналогичным образом помочь найти и объяснить новые факты во многих областях науки (как и в повседневной жизни) и вместе с тем направить личность к более уравновешенному, нравственному и сознательному взгляду на жизнь. Если читатель почувствует интерес к дальнейшему изучению и освоению сферы бессознательного, а начать это можно только с работы над собой, то цель этой книги будет достигнута.