Это символы, чье влияние по своему целеназначению может варьироваться очень широко. Некоторым людям требуется возбуждение и переживание своего посвящения в неистовстве «обряда грома». Другим необходимо быть подчиняемыми, и их призывают к покорности и смирению в упорядоченном устройстве храмовой территории или священной пещеры, которые невольно приходят на ум, когда думаешь об аполлоновской религии в поздней Греции. Полное посвящение включает оба аспекта, что нетрудно заметить, когда рассматриваешь либо сам материал, извлеченный из древних текстов, либо живых субъектов. Но совершенно очевидно, что основная цель посвящения лежит в укрощении или смирении изначальной Плутовской дикости подростковой природы. Посвящение поэтому имеет цивилизующую или одухотворяющую направленность, несмотря на насильственный характер самих ритуалов, необходимый, чтобы запустить процесс в действие.

Существует, однако, и другой вид символизма, принадлежащий наиболее ранним известным священным традициям, которые также связаны с периодами перехода в жизни человека. Но эти символы не ищут связи инициации с какой-либо религиозной доктриной или групповым секулярным сознанием. Напротив, они нацелены на потребность человека к освобождению от любого состояния бытия, которое слишком незрело, слишком неподвижно или тупиково. Другими словами, они имеют отношение к освобождению человека – или его переходу – от любого ограничивающего паттерна существования, по мере того как человек продвигается в направлении более высокой или более зрелой стадии в своем развитии.

Ребенок, как я уже сказал, обладает чувством полноты, целостности, но это сохраняется лишь до момента появления его эго-сознания. В случае же взрослого ощущение полноты достигается путем союза сознания с бессознательными содержаниями разума. Из такого союза возникает и то, что Юнг назвал «трансцендентной функцией психического», с помощью которой человек может достичь своей высшей цели – полной реализации потенциала своей индивидуальной самости.

Таким образом, называемые нами «символы перехода» есть такие символы, которые представляют стремление человека к достижению своей цели. Они обеспечивают индивида теми средствами, с помощью которых содержания его бессознательного могут проникать в сознание, но и сами по себе они также являются активными выразителями этих самых содержаний.

Символы перехода многообразны по форме. Сталкиваемся ли мы с ними в истории или же встречаем в сновидениях нынешних людей, оказывающихся в критической стадии своей жизни, мы видим их важность. На самом архаическом уровне такой символики вновь возникает тема Плута. Но теперь перед нами уже не тот необузданный сумасброд, строящий из себя героя, он стал шаманом – знахарем, – магическая практика и взлеты интуиции характеризуют его как первобытного мастера инициации (посвящения). Его сила кроется в предполагаемой способности покидать свое тело и летать по миру, словно птица.

В данном случае птица – наиболее подходящий символ перехода. Он воплощает специфическую природу интуиции, работающей через «медиума» (посредника), то есть индивида, способного получать знание об отдаленных событиях или фактах, о которых сознательно он ничего не знает и знать не может, входя в похожее на транс состояние.

Свидетельство присутствия таких сил можно обнаружить уже в доисторическом периоде, эпохе палеолита, на что указал видный американский исследователь Джозеф Кемпбелл в комментарии к рисункам в одной из известных пещер, обнаруженных не так давно во Франции. «В пещере Ласко, – пишет он, – существует изображение шамана, лежащего в трансе, с надетой на лицо птичьей маской, рядом изображена фигура птицы, сидящей на ветке. Сибирские шаманы до сегодняшнего дня носят подобные птичьи костюмы, и многие верят, что были зачаты своими матерями от спустившейся на землю птицы… Шаман в таком случае является не просто носителем, но благословенным отпрыском тех сил, которые обычно остаются невидимыми для нашего бодрствующего сознания и которые являются всем нам лишь во снах, в то время как он, мастер, свободно странствует по их царству».

На самом высоком уровне данного типа деятельности, связанного с инициацией, далекого от всевозможных уловок торгашей, которыми магия и колдовство столь часто подменяют подлинное духовное прозрение, находятся индийские мастера йоги. Погружаясь в транс профессионалы этого уровня выходят далеко за пределы привычных мыслительных категорий.

Одним из самых распространенных символов сновидения, демонстрирующего освобождение человека с помощью перехода, является тема одинокого путешествия или странствия, в каком-то смысле оказывающегося странствием духовным; здесь новопосвящаемый знакомится с природой смерти. Но это не смерть как последний приговор или иное посвятительное испытание силы, – это путешествие освобождения, отречения и искупления (примирения), направляемое и взлелеянное духом сострадания. Этот дух чаще представлен «владычицей» или «возлюбленной», нежели «мастером» посвящения, верховной женской фигурой (анимой), такой как Кван Инь в китайском буддизме, Софией в христианско-гностическом учении или древнегреческой богиней мудрости Афиной Палладой.

Этот символизм представляет не только полет птиц или путешествие в пустынную местность, но и любое решительное перемещение служит примером освобождения. В первой половине жизни, когда человек еще привязан к родительской семье и первичной общественной группе, подобное может переживаться как посвящение, в котором следует учиться самому принимать решающие шаги в жизни. Это и есть тот самый момент, описанный Томасом Элиотом в поэтическом сборнике «Бесплодная земля», когда человек лицом к лицу встречается «с погибельным бесстрашием мгновению поддаться, пусть впредь не искупить его благоразумья веком».

В более поздний период жизни человеку, возможно, и нет нужды порывать все связи с символами значимого содержания. Но тем не менее он может оказаться наполненным духом божественной неудовлетворенности, заставляющим всех свободных людей искать личной встречи с новыми открытиями или стремиться прожить свою жизнь как-то иначе. Такая перемена может стать особенно важной в период между серединой жизни и пожилым возрастом, представляющим тот жизненный момент, когда множество людей размышляют о том, что же им делать, выйдя в отставку или отправившись на пенсию, – работать дальше или погрузиться в отдых и развлечения, остаться на домашнем диване или начать путешествовать.

Если бы их жизнь была полна приключений, опасностей или постоянных перемен, то они жаждали бы спокойной оседлой жизни и упрочения своей религиозной устремленности. Но живи они, главным образом, в рамках жестких социальных схем и обычаев, в которых они родились и были воспитаны, то здесь, естественно, можно ожидать страстной потребности в освобождающих переменах. Отчасти это могло бы осуществиться путешествиями по свету или же переездом в маленький дачный домик. Но ни одно из перечисленных внешних изменений не сработает, ежели не произойдет определенной внутренней трансформации старых ценностей в творчески переработанный – а не механически изобретенный – новый рисунок жизни.

Как пример последнего, показателен случай с женщиной, жившей так, что и она, и ее семья, и друзья пребывали в непрерывном удовольствии от самой жизни, поскольку эта жизнь имела свои глубокие корни, культурную основу и была застрахована от всего преходящего. Женщина увидела следующий сон.

«Я нашла несколько странных кусков дерева естественной прекрасной формы. Кто-то заметил: „Их принес неандерталец“. После чего я увидела в отдалении неандертальцев, выглядевших как темная людская масса, ни одного из них более или менее отчетливо мне разглядеть не удалось. Я подумала, что могла бы забрать отсюда с собой кусок такого дерева.

Затем нечто вроде моего путешествия продолжилось, и я заглянула вниз, в чудовищную пропасть наподобие кратера потухшего вулкана. Его дно отчасти было покрыто водой, и я надеялась увидеть там и других неандертальцев. Но вместо этого увидела черных водных свиней, которые вылезали из воды, взбегали и сбегали с черных вулканических скал».

По контрасту с семейными узами этой женщины и ее высокоорганизованному стилю жизни сон обратил ее взор к доисторическому периоду, столь отдаленному, что трудно и вообразить. Она не смогла обнаружить что-либо наподобие социальной группы среди этих древних людей, а видела их как воплощение самого бессознательного – коллективную «темную массу» в отдалении. Тем не менее они предстали живыми, и она могла взять с собой кусок дерева. Сон подчеркивает, что деревянные формы сделаны самой природой, а не вырезаны человеческой рукой; они отражают исконный, культурно необусловленный уровень бессознательного. Кусок дерева, отмеченный за свою «прекрасную форму» и почтенный возраст, связывает современный опыт женщины с далекими истоками человеческой жизни.

Из многих примеров мы знаем, что древнее дерево или растение символически представляет рост и развитие психической жизни (отличной от жизни инстинктивной, обычно символизируемой животными). Следовательно, в этом куске дерева женщина получила символ своей связи с самыми глубокими уровнями коллективного бессознательного.

Далее, она упоминает о своем одиноком путешествии. Эта тема, как я уже указывал, символизирует потребность в освобождении как инициирующем переживании. Так что здесь обнаруживается еще один символ перехода.

В очередном эпизоде сновидения женщина видит огромный кратер потухшего вулкана, бывший в свое время проходом для неистового и яростного извержения огня и пепла из глубочайших слоев земли. Можно предположить, что это имеет отношение к значащему следу памяти, ведущему назад к травматическому переживанию. Сновидица связала это с ранним личным опытом, когда почувствовала разрушительную, хотя и творческую силу своих страстей до такой степени, что боялась сойти с ума. В позднем девичестве она обнаружила совершенно неожиданную потребность разорвать слишком условные социальные рамки своей семьи. Такой разрыв произошел без какого-либо серьезного страдания или горя, а в дальнейшем она оказалась в состоянии вернуться обратно в семью, чтобы обрести мир и покой. Но оставалось глубокое желание сделать более значимой разницу между ней и ее семейным прошлым, равно как и обрести свободу от своего собственного паттерна существования.

Вышеприведенный сон вызывает к памяти и другой случай, историю молодого человека, имевшего совершенно иную проблему, но который – так, по крайней мере, казалось – нуждался в аналогичном способе внутреннего прозрения. У него тоже было сильное желание выделиться. Ему приснился вулкан, в кратере которого он увидел двух летящих в страхе птиц. Возникало ощущение, что вулкан вот-вот извергнется. Все происходило в незнакомом уединенном месте, между сновидцем и вулканом пролегало водное пространство. Здесь сон представлял индивидуальное инициирующее путешествие.

Все это очень напоминает описанные случаи, происходившие в племенах обычных собирателей пищи, которые представляют, по общему мнению, группы так называемого семейного или кланового сознания. В таких общинах новопосвящаемый должен совершить одинокое путешествие к священному месту (в индейских культурах северной части Тихого океана таким местом может служить озеро в кратере вулкана), где, пребывая в состоянии транса, он встречается со своим «духом-хранителем», представленным в виде животного, птицы или какого-либо иного природного объекта. Юноша отождествляет себя с «лесной душой» и становится мужчиной. Без подобного переживания или опыта он считается «обычным индейцем, никем» (определение одного целителя из племени акумаи).

Сон приснился молодому человеку в самом начале его самостоятельной жизни, он указывал на будущую независимость и на становление его в качестве мужчины. Описанная мной женщина по своему возрасту уже приближалась к концу жизни, но образ путешествия, переживавшийся ею, был тем же самым, – казалось, она нуждается в приобретении похожей независимости. Она могла прожить остаток своих дней в гармонии с незыблемым человеческим законом, по своей древности превосходящим известные символы культуры.

Но такая независимость не заканчивается состоянием йогоподобного разъединения, которое могло бы означать самоотречение от мира со всеми его несовершенствами и нечистотами. В мертвом и разрушенном ландшафте своего сновидения женщина смогла разглядеть признаки животной жизни. Это были «водные свиньи», совершенно неизвестные ей доселе в качестве вида. Поэтому они могли иметь значение особого типа животных, способных существовать в двух природных средах – в воде и на земле.

В этом заключается универсальное свойство животного как символа перехода. Существа, исходящие – в переносном смысле – из глубин древней Матери-Земли, являются символическими обитателями коллективного бессознательного. Они привносят в область сознания особое хтоническое послание, отчасти отличное от духовных устремлений, символизируемых птицами из сновидения молодого человека.

Другими трансцендентными символами являются грызуны, ящерицы, змеи и иногда рыбы. Они сочетают подводную деятельность и птичий полет с промежуточной наземной жизнью. В этом смысле дикая утка или лебедь также представляют собой подходящий пример. Возможно, самым распространенным символом перехода во снах является змея, она же символ римского бога-врачевателя Асклепия. В наше время змея фигурирует в качестве знака медицинской профессии. Изначально это была неядовитая древесная змея, свернувшаяся в некое подобие спирали вокруг жезла бога-целителя и призванная воплощать своего рода посредничество между землей и небом.

До сих пор весьма важным и широко распространенным символом хтонического перехода является мотив двух сплетенных змей. Это известные в Древней Индии змеи Нага, их также можно обнаружить в Греции в виде свившихся змей в основании герм, устанавливавшихся в честь Гермеса. Древнегреческие гермы представляли собой каменные колонны с бюстом бога на вершине. С одной их стороны изображались змеи, а с другой – фаллос в «рабочем» положении. Поскольку змеи демонстрируют сексуальное единение, да и фаллос несет в себе вполне очевидный сексуальный смысл, то можно сделать определенное заключение относительно функции герм как символа плодородия.

Но мы ошибемся, если решим, что они имели отношение лишь к плодородию биологическому. В другой своей роли Гермес является Плутом, а также посланцем, вестником, богом дорог и перекрестков и к тому же проводником душ в подземный мир и из подземного мира обратно. Фаллос его, тем самым, проходит из известного в неизвестный мир в поисках духовного извещения об освобождении и исцелении.

Изначально, в Египте, Гермес был известен как Тот, бог с головой ибиса, и воспринимался, соответственно, как транцендентный принцип в форме птицы. Уже в олимпийский период греческой мифологии Гермес вновь обрел атрибуты птичьей жизни вкупе со своей змеиной хтонической природой. Его жезл обрел крылья, поместившиеся поверх сплетенных змей, и стал кадукеем или крылатым жезлом Меркурия, а сам бог стал «летающим» со своими шляпой и сандалиями с крылышками. Отныне Гермес стал настоящим властелином трансцендентности: он может осуществить переход от низшей формы (подземное змеиное существование), минуя промежуточную форму (наземная жизнь), к сверхчеловеческой или надличностной реальности (полет).

В других репрезентациях такой составной символ обнаружен в виде крылатой лошади (крылатого дракона) или других существ, в большом количестве населяющих художественный мир алхимии. Последний весьма полно проиллюстрирован в классической работе д-ра Юнга на эту тему. Имея дело с пациентами, нам пришлось столкнуться с бесчисленными превратностями жизни этих символов, что само по себе показывает, чего может достичь аналитическая терапия, когда она освобождает глубокие психические содержания, способные стать частью нашего сознательного инструментария для более эффективного понимания жизни.

Современному человеку нелегко усвоить значение символов, приходящее к нам из прошлого или возникающее в наших сновидениях. Так же нелегко понять, как древний конфликт между символами сдерживания и освобождения связан с нашими собственными затруднениями. Дело, однако, облегчается, когда мы осознаем, что изменились лишь специфические формы архаических схем и стереотипов, а не их психическое значение.

Мы говорили о диких птицах как символах освобождения. На сегодня столь же уместно было бы говорить о реактивных самолетах и космических ракетах в том смысле, что они являются физическим воплощением того же самого принципа перехода, освобождая нас – пусть и временно – от силы гравитации. Аналогичным образом однажды обеспечившие стабильность и защиту древние силы сдерживания в современности проявились в форме поиска человеком экономической безопасности и социального благополучия.

Конечно, каждый из нас осознает, что в нашей жизни постоянно существует конфликт между риском и дисциплиной, добродетелью и злом, свободой и безопасностью. Но это всего лишь слова, которыми мы пользуемся, описывая беспокоящую нас амбивалентность, суть которой мы, по всей видимости, никогда не сможем постичь.

Однако ответ имеется. Между сдерживанием и освобождением есть точка встречи, и находится она в ритуалах посвящения, которые я здесь обсуждал. С их помощью индивид или даже группа людей могут объединить в самих себе конфликтующие силы и достичь их внутреннего равновесия.

Но ритуалы не предоставляют такой благоприятной возможности автоматически. Они связаны с определенными этапами в жизни индивида или группы, и, если в них не разобраться и не изменить соответствующим образом свою жизнь, момент может быть упущен. Инициация, по сути, является процессом, начинающимся с обряда подчинения, за которым следует период сдерживания, и заканчивающимся обрядом освобождения. На этом пути каждый индивид может примирить конфликтующие элементы своей личности и обрести внутреннее равновесие, которое сделает его настоящим человеком, хозяином самого себя.