«Красавица и Чудовище» – это сказка о свойствах дикого цветка, неожиданно возникающего перед нами и создающего в нас столь естественное ощущение чуда, что мы какое-то время не замечаем его принадлежность к определенному растительному классу, роду и виду. Само зримое переживание тайны этой растительной истории дает универсальную основу не только для мифа, но и для ритуалов, в которых этот миф выражен или из которых он и происходит.
Собственно, сама ритуальная форма и миф, выражающий данный психологический опыт, представлены в греко-римском культе Диониса и его преемнике – орфическом культе. Оба религиозных начала предусматривали весьма важные инициации, известные как «мистерии». Они-то и вывели на передний план символы, связанные с богочеловеком андрогинного типа, который, как предполагалось, обладал глубоким пониманием животного и растительного мира и был знатоком посвящения в их секреты.
Дионисийская религия несла в себе оргиастические обряды, включавшие потребность в посвящении животной природе, телесному естеству и переживанию полной оплодотворяющей силы Матери-Земли. Инициирующим средством этого обряда посвящения в дионисийском ритуале служило вино. Предполагалось обеспечивать символическое понижение сознания, необходимое для введения новообращаемого в строго охраняемые таинства природы, сущность которых выражалась символом эротического осуществления желаний: бог Дионис соединялся с Ариадной, своей супругой, в священной брачной церемонии.
Со временем ритуалы Диониса утратили свою эмотивную религиозную силу. Появилось близкое к восточному стремление к освобождению от исключительной озабоченности через посредство природных символов жизни и любви. Дионисийство непрерывно сдвигалось от духовного к физическому и обратно, возможно оказываясь слишком сумасбродным и беспокойным для душ более аскетических. Эти последние предпочитали переживать свои религиозные чувства и экстатические состояния более скрытым образом, в форме поклонения Орфею.
Вероятно, Орфей был фигурой исторической: певцом, пророком и учителем, ставшим мучеником. Его надгробный камень сделался местом массового поклонения, всеобщей святыней. Неудивительно, что ранняя христианская церковь увидела в Орфее прототип Христа. Обе религии сулили позднему эллинистическому миру обещание будущей божественной жизни. Поскольку священнослужители были не только людьми, но и посредниками между божественным и человеческой массой тогдашней гибнущей в дни Римской империи греческой культуры, то они всячески поддерживали эту страстную надежду на спасение в будущей жизни.
Однако не следует забывать об одном важном отличии между орфической религией и религией Христа. Даже обращенные в мистическую форму, орфические мистерии сохраняли старую дионисийскую религию живой. От полубога, в котором сохранялось наиболее значимое свойство религии, укорененное в искусстве землепользования, возникал духовный толчок, энергетический стимул. Это качество вело свое начало от древней схемы, паттерна богов плодородия, приходивших только на сезон, – другими словами, от века сохранялся повторяющийся цикл рождения, роста, зрелости, обилия и разложения (гниения, смерти).
Христианство, с другой стороны, упразднило сами мистерии. Христос оказался продуктом и преобразователем патриархальной, кочевой, пастушеской религии, чьи пророки представляли своего Мессию как существо божественного происхождения. Сын Человеческий, хотя и рожденный земной Девой, вел свое начало от небес, поскольку появился в результате божественного акта вочеловечения. После своей смерти он вновь возвратился на небеса, – но вернулся править раз и навсегда одесную[18] от Господа вплоть до Второго пришествия, «когда мертвые восстанут». Конечно, аскетизм ранних христиан не сохранился. Память о циклических мистериях не оставляла последователей христианства, так что Церковь в конце концов была вынуждена ввести в свои ритуалы ряд практик из языческого прошлого. Наиболее значимые из них можно обнаружить в древних записях о совершавшемся в Святую субботу и Пасхальное воскресенье при праздновании воскресения Христа – обряде крещения, который средневековая Церковь превратила в пригодный и весьма впечатляющий ритуал посвящения. Но в Новое время этот ритуал едва не изжил себя, а в современном протестантизме и вовсе отсутствует.
Ритуал, значительно лучше сохранившийся и по-прежнему несущий в себе смысл основной тайны посвящения для благочестивого прихожанина, – это католическая практика вознесения чаши. Последняя была описана д-ром Юнгом в работе «Символизм преобразования в церковной службе». «Поднятие чаши в воздух приуготавливает спиритуализацию… вина. Это подтверждается последующим обращением-призывом к Святому Духу… Обращение помогает соединению вина со Святым Духом, поскольку Святой Дух и есть Тот, кто порождает, осуществляет и преобразует… После поднятия в прежние времена чаша устанавливалась справа от Владыки, чтобы соответствовать крови, истекшей с правой стороны Христа»[19]. Ритуал причастия повсеместно сохраняется тем же самым, вне зависимости, выражен ли он выпиванием чаши Диониса или же пригублением святой христианской чаши; но уровень осознания, которым наделяется конкретный индивидуальный участник, разный. Адепт дионисийской церемонии оглядывается назад, в истоки, в порождение вещей и суть всего сущего: в «бурю-рождение» Бога, который буквально взрывной волной вырвался из сопротивляющегося лона Матери-Земли. На фресках Вилла де Мистерии в Помпеях совершаемый ритуал пробуждает бога в виде маски ужаса, изображенной на чаше Диониса, которую священнослужитель предлагает новопосвящаемому. Здесь же мы обнаруживаем корзину для фруктов с драгоценными плодами земли и фаллос – символы божественного проявления, размножения и роста.
В противоположность такому взгляду, обращенному назад, с основным фокусом на вечно повторяющийся цикл рождения и смерти в природе, христианская мистерия (тайна) устремлена вперед, к последней надежде новопосвящаемого на союз с трансцендентным Богом. Мать-Природа со всеми ее прекрасными сезонными переменами оставлена позади, а в качестве главной, духовно стабильной фигуры христианство предлагает Сына Бога на небесах.
Однако оба эти персонажа отчасти слиты воедино в фигуре Орфея, бога, напоминающего Диониса, но смотрящего вперед, в направлении Христа. Психологическое ощущение этой промежуточной фигуры было описано швейцарским автором Линдой Фирц-Давид в ее интерпретации орфического ритуала, изображенного на стенах Вилла де Мистерии.
«Орфей обучал, когда пел и играл на лире, и его пение воздействовало столь сильно, что овладевало всем человеком. Когда он играл на своей лире и пел, вокруг слетались птицы, а рыбы собирались в стаи вблизи и выпрыгивали из воды. Ветер и море успокаивались, а реки начинали течь вспять, направляясь к певцу. Не было ни снега, ни града. Деревья и даже камни сопровождали Орфея на его пути. Тигр и лев возлежали в соседстве с овцой, а волки – рядом с оленем и косулей. Но что же это значит? А то, что через божественное проникновение в смысл природных событий… природные явления становятся гармонично упорядоченными изнутри. Все делается светлым, и все существа умиротворены, когда посредник в акте поклонения представляет свет природы. Орфей – воплощение набожности и благочестия; он символизирует религиозную установку, разрешающую все конфликты, вследствие чего душа наша открывается тому, что лежит по другую сторону всех конфликтов… И по мере того как он это осуществляет, он – истинный Орфей, то есть, добрый пастырь, пастух, его первобытное воплощение…»[20]
И в качестве доброго пастыря, и в виде посредника Орфей усиливает равновесие между дионисийством и христианством, поскольку и Дионис, и Христос оказываются в одинаковой роли, хотя, как я уже говорил, по-разному ориентированной во времени и пространстве: одна – циклическая религия подземного мира, а другая – небесная и эсхатологическая. Серии же инициирующих событий, извлеченные из контекста религиозной истории, повторяются бесконечно в сновидениях и фантазиях современных людей с постигаемой поправкой на индивидуальный смысл.
Находясь в состоянии тяжелой усталости и депрессии, одна женщина, проходившая анализ, поделилась своем видением.
«Я сижу за длинным узким столом в высокой сводчатой комнате без окон. Мое тело сгорблено и сморщено. На мне нет никакой одежды, кроме куска длинной белой полотняной ткани, ниспадающей с плеч до пола. Со мной произошло что-то значительное. Жизни во мне осталось немного. Перед моими глазами возникают красные кресты на золотых дисках. Я вспоминаю, что когда-то давно дала конкретное себе обещание, и теперь я должна ему следовать. Я сижу уже довольно долго.
Затем я медленно открываю глаза и вижу мужчину, сидящего рядом. Он должен меня вылечить. Мужчина выглядит очень добрым, он что-то говорит мне, хотя я его и не слышу. Кажется, он знает обо мне все. Я осознаю, что выгляжу очень безобразно, вокруг меня уже витает запах смерти. Я думаю, что это может оттолкнуть его, и смотрю на него довольно долго. Но он не уходит. Я дышу легче.
Далее я чувствую прохладное дуновение ветра и прохладную воду, льющуюся на мое тело. Я плотнее заворачиваюсь в белую полотняную ткань, покрывающую мое тело и собираюсь заснуть. Исцеляющие руки мужчины касаются моих плеч. Смутно я припоминаю, что было время, когда на этих местах были раны, но прикосновение его рук, кажется, дает мне силу и исцеление».
Раньше эта женщина воспринимала свои сомнения по поводу ее изначальной религиозной принадлежности как угрожающие. Она воспитывалась как примерная католичка, но уже в девичестве стала отстаивать собственную свободу от формальных религиозных обязательств, которым неукоснительно следовала ее семья. Однако символические события церковного года и яркость ее представлений об их смысле остались в ней, несмотря на все перипетии психологических перемен; в ее анализе весьма полезным оказалось это работающее знание религиозного символизма.
Значимыми элементами, выделенными этой женщиной из своего сна, были белая ткань, которую она истолковывала как жертвенную одежду, сводчатая комната, рассматриваемая сновидицей в качестве гробницы, и личностное обязательство, ассоциируемое с переживанием подчиненности. Это обязательство, как она его называла, предполагало некий ритуал посвящения с рискованным спуском в склеп смерти, который символизировал тот путь, когда она оставила Церковь и семью, чтобы прийти к Богу своим собственным путем. Фактически она в символической форме повторила путь Христа и, как он, страдала от ран, полученных перед смертью.
Жертвенная одежда символизируется намотанной вокруг тела простыней или плащаницей, в которую был завернут распятый Христос, помещенный затем в гробницу. В завершение сна появляется фигура мужчины-целителя, легко ассоциируемая со мной, ее аналитиком, фигура, возникающая в своей естественной роли друга, полностью знающего о ее переживаниях. Он разговаривает с ней теми словами, которые она не может даже и слышать, но его руки убеждают и приносят чувство исцеления. В этой фигуре можно почувствовать прикосновение и слово доброго пастыря, Орфея или Христа, как посредника, но, конечно, и как целителя. Он стоит на стороне жизни и должен убедить ее, что она может теперь вернуться из-под сводов смерти обратно в жизнь.
Можем ли мы назвать это возрождением или воскресением? Или и тем и другим? Существенная часть ритуала происходит в конце: прохладный ветер или вода, струящаяся по телу, являются изначальным актом очищения от смертного греха, сутью истинного крещения.
У этой же женщины был и другой сон, в котором она чувствовала, что ее день рождения пришелся на день воскресения Христова. (Это было даже более значимо для нее, чем воспоминание о собственной матери, которая никогда не подбадривала ее, укрепляя в ней уверенность в себе, в чем сновидица так нуждалась в детстве в дни своего рождения.) Но это не означало, что она отождествила себя с фигурой Христа. Чего-то ей недоставало, чтобы пережить чувство всей его мощи и славы; и по мере того как она стремилась дотянуться до него с помощью молитвы, Христос и его крест устремлялись в небеса, оказываясь вне ее досягаемости.
В этом втором сне она прибегла к помощи символа возрождения в виде восходящего солнца, и тут-то и начал прорисовываться новый женский символ. Прежде всего он возник как «зародыш в наполненном водой садке». Затем она перетащила восьмилетнего малыша через водную преграду, «пройдя опасное место». После чего появилось новое видение, в котором она уже не чувствовала больше ничего угрожающего или вызывающего страх смерти. Она находилась «в лесу у небольшого источника в виде водопада… повсюду рос зеленый виноград. В руках я держала каменный кувшин, наполненный водой из источника, в котором росли зеленый мох и душистые фиалки. Я стояла под водопадом, и вода лилась по моему телу. Струи воды золотились и блестели шелковистыми нитями. Я чувствовала себя ребенком».
Ощущение переживания этих событий вполне понятно, хотя тут есть и опасность утраты некоторых внутренних значений в зашифрованном описании столь многих меняющихся образов. Кажется, что здесь мы столкнулись с процессом возрождения, благодаря которому к сновидице в образе ребенка вернулась окрещенная природой духовная самость. Между тем женщина сама спасла ребенка, который был, в некотором смысле, в возрасте наиболее драматического периода ее собственного детства. Она перетащила его через водную преграду, пройдя опасное место. Тем самым она обозначила свой страх парализующего ощущения вины в связи с тем, что должна отдалиться слишком далеко от общепринятой религии своей семьи. Но религиозный символизм знаменателен и тем, что его всегда недостает. Природа в этом смысле несравненно богаче; ясно, что скорее всего мы находимся в царстве пастыря Орфея, нежели вознесенного Христа.
За этим сном последовал еще один, который привел женщину к церкви, напоминавшей церковь в городке Асизи с фресками святого Франциска работы Джотто. Здесь она почувствовала себя как дома и лучше, чем в других церквах, возможно, потому, что святой Франциск, как и Орфей, был религиозным человеком по природе. Ее чувства по поводу перемены в религиозной принадлежности, оказавшейся для нее столь болезненной, оживились, но теперь она верила, что переживет это с радостью, вдохновленная светом природы.
Эта серия сновидений закончилась эпизодом, отдаленно напоминающим культ Диониса. (В каком-то смысле это было напоминание о том, что даже Орфей может иногда удаляться от плодотворной силы животного-бога в человеке.) Ей снилось, что ее ведет за руку ребенок с чудесными волосами. Счастливые, они участвуют в празднестве вместе с солнцем, лесом и всеми цветами вокруг. В руках у ребенка-девочки маленький белый цветок, который она кладет на голову черного быка. Бык тоже участвует в празднестве, он убран праздничными украшениями. Такие детали сновидения напоминают древние ритуалы – празднества в честь Диониса, на которых бог изображался в образе быка.
Но сон на этом не кончился. Женщина добавила: «Несколько позже бык оказался проткнутым золотой стрелой». Здесь, помимо Диониса, возникает ассоциация с другим дохристианским ритуалом, в котором бык играет символическую роль. Персидский бог Солнца Митра приносит быка в жертву. Он, как и Орфей, символизирует стремление к духовной жизни, способной одержать верх над первобытными животными страстями человека и после церемонии посвящения принести ему (человеку) мир.
Эта серия образов подтверждает предположение, высказываемое по поводу многих фантазий или сновидений подобного рода: не существует окончательного мира, точки покоя нет. В своих религиозных поисках мужчины и женщины, в особенности те, кто живет в современных христианских обществах, до сих пор находятся во власти древних традиций веры, которые настаивают на своем превосходстве. Это и есть конфликт языческих и христианских верований, или, иначе говоря, конфликт возрождения и воскресения.
Непосредственный ключ к решению такой дилеммы можно обнаружить в первом сне женщины-пациентки, в любопытном символическом эпизоде, искомую деталь которого можно легко и не заметить. Женщина говорит, что в своей смертной гробнице она увидела перед своими глазами красные кресты на золотых дисках. Позже в ее анализе прояснилось, что она пережила глубокую психическую перемену и вышла из этой «смерти» к новой жизни. Нетрудно вообразить в связи с этим, что образ, пришедший к ней в глубины ее отчаяния, мог в каком-то смысле предвещать ее будущую религиозную установку. В дальнейшем она фактически доказала самой себе, что красные кресты воплощали ее преданность христианской установке, в то время как золотые диски указывали на ее близость к дохристианским мистериальным религиям. Ее видение подсказало ей, что необходимо примирить эти христианские и языческие элементы в новой жизни, которая ей предстоит.
И еще одно, последнее, но важное наблюдение связано с древними ритуалами в их отношении к христианству. Ритуал посвящения, составляющий часть Элевсинских мистерий (обряды поклонения богиням плодородия Деметре и Персефоне), считался подходящим не только для тех, кто искал богатой изобильной жизни; он использовался и для подготовки к смерти, в том смысле, что смерть также требует инициирующего ритуала для предстоящего перехода.
На погребальной урне, найденной в римской могиле неподалеку от колумбария на Эсквилинском холме, обнаружен четкий барельеф, изображающий сцены заключительной стадии посвящения, где новопосвящаемый допущен к присутствию и беседе с богинями. Остальная часть изображения посвящена двум подготовительным церемониям очищения: жертве «мистического поросенка» и таинственной сцене священного брака. Перечисленное относится к посвящению в смерть, но в форме, которой недостает завершающей части – оплакивания. Здесь очевиден намек на более поздние мистерии, особенно орфические, в которых смерть наделяли элементами бессмертия. Христианство пошло даже дальше. Оно посулило нечто большее, чем бессмертие (в древнем смысле циклических мистерий это могло означать простую реинкарнацию): оно предложило веру в вечную жизнь на небесах.
В современной жизни поэтому мы снова видим тенденцию повторять старые схемы и образцы. Те, кто должен учиться встрече со смертью, обязаны заново выучить старое послание, говорящее нам, что смерть – это тайна, к которой мы должны готовиться в духе того же самого подчинения, смирения и покорности. Этому мы уже однажды учились, когда готовились к жизни.