В психологическом смысле образ героя не следует рассматривать как идентичный самому эго. Лучше всего его представить как символическое средство, с помощью которого эго отделяет себя от архетипов, внесенных родительскими образами из раннего детства. Д-р Юнг предположил, что любое человеческое существо изначально обладает чувством целостности, мощным и полным ощущением самости. И уже из самости – психической целостности – появляется индивидуализированное эго-сознание в форме подрастающего индивида.

В течение последних лет [конец 50-х годов. – В. 3.] в работах ряда последователей Юнга началось документирование серий событий, с помощью которых на этапе перехода от младенчества к детству и далее к подростковому периоду возникает индивидуальное эго. Это возникновение никак не может всецело пройти без серьезного ущерба для изначального чувства целостности. И эго должно постоянно возвращаться к восстановлению своих отношений с самостью, с тем чтобы поддерживать состояние психического благополучия.

Мой собственный опыт показывает, что миф о герое – первая стадия в видоизменении психики. Я предположил, что он имеет четырехчастную структуру, и для достижения эго относительной независимости от первоначального состояния целостности, ему, по всей видимости, необходимо пройти все четыре стадии. Не достигнув определенной степени независимости, индивид не способен связать себя со своим взрослым окружением. Но сам по себе миф о герое еще не гарантирует этого освобождения, а только показывает, какие условия необходимы, чтобы освобождение состоялось, так как без этого эго не сможет осознать себя. Остается осмысленно поддерживать и развивать свое сознание с тем, чтобы не бесцельно прожить жизнь и почувствовать, что выделяешься из массы.

Древняя история и ритуалы современных первобытных общин дают нам богатый материал о мифах и ритуалах инициации, в которых молодые юноши и девушки отлучаются от своих родителей и становятся членами своего клана или племени по принуждению. Но при подобном разрыве с миром детства наносится ущерб изначальному родительскому архетипу, и этот ущерб должен быть по возможности максимально смягчен или нейтрализован исцеляющим процессом ассимиляции в жизнь группы. (Тождество группы и индивида зачастую символизируется тотемным животным.) Таким образом, группа осуществляет требование ущемленного архетипа и становится своего рода вторым родителем, которому символически пожертвован молодой инициируемый, только-только вступающий в новую жизнь.

В этой «драматической церемонии, – по мнению д-ра Юнга, – очень похожей на жертвоприношение силам, которые могут забрать молодого человека к себе» мы видим, что силу изначального архетипа нельзя до конца преодолеть – как это было продемонстрировано на примере битвы героя с драконом, – не почувствовав ущербной отчужденности от плодотворных сил бессознательного. Мы видели в мифе о Близнецах, как их гордыня, выражающая чрезмерное отделение эго от самости, была скорректирована их страхом перед возможными последствиями, страхом, который отшвырнул их назад в гармоническое взаимоотношение эго – самость.

В племенных сообществах такой «церемонией» является ритуал инициации (посвящения), который наиболее эффективно разрешает проблему. Этот ритуал уводит новопосвящаемого к глубочайшим уровням первоначальной тождественности мать – ребенок или идентичности эго – самость, принуждая его, таким образом, пережить символическую смерть. Другими словами, его идентичность оказывается временно разорванной на части, расчлененной или растворенной в коллективном бессознательном. Из этого состояния он затем церемониально избавляется ритуалом нового рождения. Это первый акт подлинной консолидации эго с большей группой, будь то тотем, клан или племя (или же соединение всех трех).

Ритуал, реализуемый в племенных группах или в более сложных общественных образованиях, неизменно содержит в себе обряд смерти и возрождения, обряд, обеспечивающий новопосвящаемому «прохождение» из одной стадии в другую: из раннего детства в юношество или же из ранней юности в позднюю и далее в зрелость.

Посвятительные (инициирующие) обряды не ограничиваются, конечно, психологией юности. Каждая новая фаза развития на протяжении всей жизни индивида сопровождается повторением первоначального конфликта между требованиями самости и претензиями эго. Фактически наиболее остро этот конфликт может возникать на этапе перехода от зрелости к среднему возрасту (между тридцатью пятью и сорока годами в обществах с западной культурой). Переход от среднего возраста к пожилому также вновь создает потребность в утверждении различия между эго и всеобщим психическим; герой получает свой последний призыв действовать в защиту эго-сознания против приближающегося распада жизни и смерти.

В эти критические периоды архетип посвящения очень сильно активизирован, он обеспечивает необходимый переход от этапа к этапу и предлагает нечто более духовно удовлетворяющее, чем юношеские обряды с их сильным привкусом мирского. Архетипические паттерны инициации, с древнейших времен известные как «мистерии», вплетены в текстуру всех церковных ритуалов, исполняемых при рождении, бракосочетании или смерти и отличающихся особым богослужением.

Как в нашем исследовании мифа о герое, так и в изучении посвящения соответствующие примеры следует искать в субъективных переживаниях современных людей и в особенности у тех, кто прошел через анализ. Неудивительно, что именно здесь, в бессознательном того или иного человека, ищущего помощи от доктора, который специализируется на психических расстройствах, и должны появиться образы, повторяющие основные паттерны посвящения, какими мы их знаем из истории.

Возможно, наиболее общей из всех тем, обнаруженных у молодых людей, является трудное испытание или испытание их силы. Оно может оказаться идентичным отмеченным нами иллюстрациям мифа о герое в сновидениях нынешних людей, как, например, матросу, вынужденному подчиниться физическому наказанию и смириться с ненастной погодой, или мужчине без дождевика, ищущему доказательств своей пригодности, представленных в его странствии по Индии. Тема физического страдания, ведущего к своему логическому завершению, видна также и в первом рассмотренном нами сновидении, когда красивый молодой человек приносит себя в жертву на алтаре. Такая жертва очень напоминает приближение к инициации, хотя, собственно, факт ее реализации еще не совсем ясен. «Красивый молодой человек» предстал как завершение героического цикла, освобождающего путь к новому этапу.

Существует одно впечатляющее различие между мифом о герое и самим обрядом посвящения. Хрестоматийные героические фигуры истощают свои силы в достижении необходимой цели, и они добиваются успеха даже в том случае, если тотчас же будут наказаны или убиты за свое высокомерие. В противоположность этому новопосвящаемый в процессе обряда инициации призывается оставить волевое устремление и всякое иное желание и полностью подчиниться неизбежности сурового испытания. Он должен быть добровольно готов пережить это испытание без всякой надежды на успех. Фактически он должен быть готов умереть; и хотя символически его суровое испытание может быть сравнительно легким (недлительное воздержание от пищи, выбивание зуба или нанесение татуировки) или мучительным (болезненность операции обрезания, нанесение насечек и разрезов на теле и другие увечья), сама цель всегда остается той же самой: создать символическое настроение смерти, из которого может возникнуть символическое настроение возрождения.

Молодому человеку двадцати пяти лет приснилось, что он взбирается на гору, на вершине которой устроено нечто вроде алтаря. Рядом с алтарем он видит саркофаг со статуей, изображающей его самого. Затем появляется священник в покрывале, который несет кусок материи с сияющим живым солнечным диском на ней. (Обсуждая позже этот сон, молодой человек сказал, что восхождение на гору напомнило ему то усилие, которое он делал в своем анализе, чтобы достичь самосовершенства.) К своему удивлению, он обнаружил себя мертвым и вместо чувства достигнутого результата или исполненности задачи почувствовал утрату и страх. Но затем появилось ощущение силы и омоложения, словно он искупался в теплых лучах этого солнечного диска.

Данный сон весьма кратко демонстрирует то различие, которое необходимо сделать между инициацией и мифом о герое. Само восхождение на гору предполагает, по всей видимости, испытание силы: собственно, это и есть желание достичь эго-сознания в героической фазе юношеского развития. Пациент, очевидно, думал, что его лечение сходно с другими испытаниями на мужественность, а к последним он относился состязательным образом, характерным в нашем обществе для людей молодых. Но сцена у алтаря исправила это ошибочное предположение, указав ему, что его задача – прежде всего подчиниться силе гораздо более могущественной, чем он сам. Он должен был в символической форме увидеть себя как бы мертвым и погребенным (саркофаг – по сути есть напоминание об архетипической матери как первоначальном вместилище всей жизни). Только таким актом подчинения он может пережить и возрождение. Укрепляющий силы ритуал приводит его снова к жизни в форме символического сына Солнца-Отца.

Здесь вновь могла бы возникнуть путаница с героическим циклом – с Близнецами, «детьми Солнца». Но в данном случае у нас нет указания на то, что инициирующая воля перехитрит самое себя. Вместо этого, переживая обряд смерти и возрождения, сновидец получил урок скромности и смирения, отметивший его переход от юности к зрелости.

Сообразно своему хронологическому возрасту он уже должен был совершить такой переход, но затянувшийся период задержки в развитии не позволял ему это сделать. Промедление довело его до невроза, из-за чего он был вынужден прибегнуть к лечению, и сновидение дало ему тот же самый мудрый совет: попасть в руки любого хорошего племенного лекаря, – он должен перестать взбираться на гору, дабы продемонстрировать свою силу, и подчиниться осмысленному ритуалу посвятительного изменения, который наполнил бы его новой моральной ответственностью зрелости.

Тема подчинения как существенной установки по отношению к продвижению к успешному ритуалу инициации ясно просматривается и в случае девочек или женщин. Обряд их перехода изначально подчеркивает органически присущую им пассивность, и это подкреплено и физиологическим ограничителем их автономии: менструальным циклом. Существует предположение, что менструальный цикл действительно может быть главной частью инициации, с точки зрения женщины, поскольку он имеет силу будить глубочайшее ощущение повиновения творческой жизненной силе, довлеющей над ней. Таким образом, женщина с готовностью отдается своей женской функции, подобно мужчине, который отдается приписанной ему роли в общественной жизни своей группы.

С другой стороны, женщина в не меньшей степени, нежели мужчина, проходит через инициирующее испытание силы, приводящее ее к окончательной жертве во имя переживания нового рождения. Эта жертва дает женщине возможность освободиться от запутанности личностных отношений и готовит ее к более сознательной роли в качестве индивида, обладающего своим собственным правом. Мужская же жертва заключается в добровольном отказе от своей священной независимости: он оказывается более сознательно связанным с женщиной.

Здесь мы приближаемся к аспекту инициации, который знакомит мужчину с женщиной, а женщину с мужчиной в том отношении, в котором возможна определенная коррекция исходной оппозиции мужское – женское. Мужское знание (Логос) встречается с женской привязанностью (Эрос), и их союз представлен в виде символического ритуала священного брака, составляющего основу инициации со времени ее зарождения в мистериальных культах древности. Но для современного человека понять и усвоить это чрезвычайно трудно, и порой требуется какой-то жизненный кризис, помогающий подобному осознанию.

Некоторые пациенты рассказывали мне сновидения, в которых мотив жертвы был объединен с мотивом священного брака. Один из снов мне поведал молодой человек, влюбившийся, но не готовый жениться из-за страха, что брак может стать своего рода тюрьмой, властвовать в которой будет фигура матери. В детстве мать имела на него сильное влияние, аналогично вела себя и мать невесты по отношению к своей дочери. Отсюда напрашивался вывод: а не станет ли и его жена доминировать над ним, повторяя верховодство матерей над своими детьми?

В своем сне молодой человек был вовлечен в ритуальный танец с другим мужчиной и двумя женщинами, одна из которых была его невестой. Мужчина и женщина, муж и жена, выглядели старше и впечатлили сновидца, поскольку, несмотря на свою близость друг к другу, имели возможность для выражения своих индивидуальных различий и не проявляли собственнических наклонностей. В таком выражении оба они воплощали брачный союз, не понуждавший к неуместным ограничениям в развитии индивидуальности обоих партнеров. И если бы пациент имел возможность достичь такого состояния, то в этом случае женитьба стала бы для него приемлемой.

В ритуальном танце каждый мужчина смотрел в лицо женщине-партнеру, и все четверо находились по углам квадратной танцевальной площадки. По мере того как они танцевали, становилось очевидным, что все действие напоминает также и танец с мечом. Теперь уже в руке у каждого танцора был маленький меч, с которым тот или та совершали замысловатые арабески, двигая руками и ногами в череде движений, символизировавших попеременно импульсы агрессии и повиновения друг другу. В заключительной сцене танца все четыре танцора должны были вонзить мечи в свою грудь и умереть. И только сам сновидец в последний момент отказался совершить самоубийство и остался стоять один, когда все остальные упали. Он чувствовал глубокий стыд за свою трусливую неудачу: неспособность принести себя в жертву наряду с другими.

Этот сон привел моего пациента к размышлениям о готовности изменить свою установку в жизни. Он был эгоистичным человеком и искал иллюзорной безопасности и личной независимости, но внутренне оставался под влиянием страхов, вызванных детской подчиненностью своей матери. Требовался вызов его зрелости для прозрения того, что, пока он не пожертвует своим детским разумом, он будет оставаться «белой пристыженной вороной». Сновидение и его смысл, открывшийся позже, рассеяли все его сомнения. Он прошел через символический обряд, благодаря которому оставил свою исключительную автономию и принял совместную жизнь в кооперативной и отнюдь не героической форме. Молодой человек женился и обрел соответствующее осуществление своих желаний во взаимоотношениях с женой. Брак вовсе не повредил его результативности в обществе, напротив, весьма ей способствовал.

Отвлекаясь от возможного невротического страха, который невидимые отцы и матери оставляют незамеченным за брачной завесой, следует отметить, что даже вполне нормальный молодой человек имеет все основания чувствовать страх по отношению к брачному обряду. В сущности, это женский обряд инициации, и в нем мужчина может и вынужден ощущать все что угодно, кроме чувства героя-завоевателя, героя-победителя. Неудивительно, что в племенных сообществах мы встречаем такие обряды, предназначенные для преодоления этого страха, как похищение или насилование невесты. Подобные вещи позволяют мужчине оставаться верным остаткам своей героической роли в тот самый момент, когда он вынужден подчиниться своей невесте и взять на себя ответственность за брак.

Но тема брака является образом столь универсальным, что здесь мы имеем дело с гораздо более глубоким смыслом. Брак – это приемлемое, даже необходимое символическое обнаружение женского компонента в собственной психике мужчины, равно как и приобретение реальной жены. Поэтому мужчина может столкнуться с этим архетипом в любом возрасте в виде реакции на соответствующий стимул.

Но не все женщины, однако, относятся с доверием к своему женскому положению. Женщина-пациент, не получившая удовлетворения в своей профессиональной карьере, которой она была вынуждена пожертвовать ради нелегкого и короткого брака, видела сон, где она стояла на коленях напротив мужчины, тоже стоявшего на коленях. Мужчина держал кольцо и собирался надеть его ей на палец, но она протянула безымянный палец правой руки (не левой, как положено у католиков) с большим напряжением – очевидно, сопротивляясь этому обряду брачного союза.

Нетрудно было указать ей на эту многозначительную погрешность. Вместо того чтобы протянуть безымянный палец левой руки, что указывало бы на принятие сбалансированного и естественного отношения с мужским началом, она предположила – неверно, – что должна целиком отдать свою сознательную самобытность и индивидуальность (то есть правую сторону) на службу мужчине. Фактически же замужество требовало от нее разделить с ним лишь подсознательное, естественную (то есть, левостороннюю) часть ее самой, в которой принцип союза имел бы символическое, а не буквальное или абсолютное значение. Ее страх был страхом женщины, боящейся потерять свою индивидуальность в сильном патриархальном браке, сопротивляться которому эта женщина имела все основания.

Тем не менее священный брак как архетипическая форма имеет особо важное значение для психологии женщин, поэтому они готовятся к нему во время своего девичества, переживая многие предшествующие события, носящие инициирующий характер.