Миф о герое является самым распространенным и наиболее известным во всем мире мифом. Его можно обнаружить в классической мифологии Греции и Рима, в Средние века, на Дальнем Востоке, среди современных первобытных племен. Появляется он также и в наших сновидениях. Миф о герое притягателен прежде всего своим драматизмом, к тому же он несет в себе, хотя и в менее очевидном виде, очень важный психологический аспект.

Мифы о героях невероятно разнообразны в деталях, но стоит более внимательно присмотреться к ним, как становится очевидным, что структурно они очень похожи. Они имеют, так сказать, универсальную схему даже в тех случаях, когда сюжетно они разрабатывались группами или отдельными авторами без всяких прямых культурных контактов друг с другом, например африканскими племенами, или североамериканскими индейцами, или греками, или инками Перу. Снова и снова можно услышать рассказ, описывающий чудесное, обычно в неизвестности, рождение героя, раннее свидетельство его сверхчеловеческой силы, быстрое восхождение к славе или могуществу, его победоносную битву с силами зла, впадение во грех гордыни, последующее низвержение в результате предательства или героическую жертву, ведущие его к гибели.

Позже я объясню более детально, почему я думаю, что эта схема имеет психологическое значение как для отдельного индивида, который старается обнаружить и утвердить свою личность, так и для всего общества, которое имеет ту же потребность в установлении своей коллективной идентичности. Но и другая важная характеристика мифа о герое дает ключ к разгадке. Во многих подобных историях первоначальная слабость героя уравновешена появлением сильных «покровителей» – опекунов, попечителей, – они дают герою возможность исполнить сверхчеловеческие задачи, которые он не смог бы завершить, не имея подобной помощи. Так, среди греческих героев у Тезея покровителем был морской бог Посейдон; у Персея – Афина; учителем Ахилла был мудрый кентавр Хирон.

Эти божественные существа фактически являются символическими представителями целостной психики, более глубокой и понимающей личности, снабжающей личностное эго той силой, которой ему недостает. Особая роль покровителей предполагает, что существенной функцией героического мифа является развитие эго-сознания индивида, осознание им своей собственной силы и слабости, причем таким способом, который вооружит его для осуществления трудных задач, с которыми герою предстоит столкнуться в жизни.

Как только индивид прошел инициирующее испытание и вступил в зрелую фазу жизни, миф о герое утрачивает для него свое значение. Символическая смерть героя становится, так сказать, победой зрелости.

До сих пор я ссылался на законченный миф о герое, в котором тщательно описан полный цикл от рождения до смерти. Однако весьма важно понимать, что каждой стадии в этом цикле соответствуют особые формы героических историй. Каждая из них повествует об определенном этапе, достигнутом индивидом в процессе развития его эго-сознания, а также о трудностях, с которыми сталкивается герой в тот или иной момент. Иными словами, эволюция образа героя отражает все стадии развития человеческой личности.

Эта идея может быть понята гораздо легче, если я представлю ее в схематической форме. Я возьму свой пример из мифологии малоизвестного североамериканского племени индейцев виннебаго, поскольку в их сказаниях достаточно ясно выделяются четыре стадии эволюции героя. В этих историях (которые д-р Пол Радин опубликовал в 1948 году под названием «Героические циклы виннебаго») можно увидеть переход от самого примитивного к наиболее глубокому представлению о герое. Это развитие – характерная черта и других героических циклов. И хотя символические фигуры, естественно, выступают в них под разными именами, их роли тем не менее весьма схожи, и лучше разобраться в сути вопроса нам поможет этот конкретный пример.

Д-р Радин отмечает четыре отдельных цикла в эволюции мифа о герое. Он назвал их цикл Плута, цикл Зайца, цикл Красного Рога и цикл Близнецов. Д-р Paдин точно почувствовал саму психологию этой эволюции, когда сказал: «В ней представлены наши попытки бороться с проблемой взросления, поддерживаемые иллюзией вечного вымысла».

Цикл Плута соответствует самому раннему и в наименьшей степени развитому периоду жизни. Плут – это фигура, чье поведение определяют его физические потребности, у него детский склад ума. Не имеющий иных желаний, кроме как удовлетворения своих первичных потребностей, Плут жесток, циничен и бесчувственен (современные истории о братце Кролике и братце Лисе сохраняют основные элементы мифа о Плуте). Этот персонаж, вначале принимающий форму животного, переходит от одной зловредной озорной проделки к другой. Со временем он меняется, и в конце своего жульнического пути начинает обретать внешнее сходство со взрослым человеком.

Следующий персонаж – Заяц. Он, как и Плут (чьи животные черты зачастую представлены у американских индейцев в образе койота), вначале появляется в виде животного. Он также не достиг еще зрелости, но тем не менее выступает как основатель человеческой культуры – в роли Преобразователя. Виннебаго верят, что, дав им знаменитый Медицинский ритуал поедания пейотля, он стал их спасителем, равно как и культурным героем. Этот миф был настолько мощным, рассказывает нам д-р Радин, что приверженцы этого ритуала не хотели уступать Зайца, когда в жизнь племени стало проникать христианство. Он слился с фигурой Христа, и некоторые из соплеменников доказывали, что Христос им не нужен, поскольку у них уже есть Заяц. Эта архетипическая фигура демонстрирует явное преимущество перед Плутом: Заяц воплощает социализированное бытие, коррегируя инстинктивные и инфантильные побуждения, которые господствуют в цикле Плута.

Красный Рог, третий в этой героической серии персонаж, – личность весьма двусмысленная. О нем известно, что он самый младший из десяти братьев. Он соответствует требованиям архетипического героя: утверждает себя в сражениях и с успехом выдерживает такие испытания, как состязание в беге. Его сверхчеловеческая мощь проявляется в умении побеждать гигантов с помощью коварства (при игре в кости) или силы (в состязаниях по борьбе). Есть у него и могущественный спутник в образе гром-птицы по кличке Приносящая Бурю, сила которой компенсирует любую возможную слабость, выказываемую Красным Рогом. В случае с Красным Рогом мы достигаем мира человека, хотя и здесь, в этом архаичном мире, чтобы гарантировать человеческую победу над окружающими его силами зла, необходима помощь либо сверхчеловеческих сил, либо богов-«опекунов». В завершение этой истории божественный покровитель покидает Красного Рога и его сыновей, оставляя их на земле. Теперь уже от них самих исходят опасность и безопасность для человеческого счастья.

Эта основная тема – повторяющаяся и в последнем цикле, цикле Близнецов, – фактически поднимает главный жизненный вопрос: сколь долго человеческие существа могут действовать успешно без того, чтобы оказаться жертвами собственной гордости или – на мифологическом языке – ревности к богам?

Хотя о Близнецах и говорится, что они сыновья Солнца, по своей сути они люди; кроме того, они люди, которые в совокупности составляют одну личность. Изначально единые в материнской утробе, при рождении они были насильственно разъединены. Однако они продолжают принадлежать друг другу, и необходимо – хотя и чрезвычайно трудно – объединить их вновь. В этих двух существах мы видим две стороны человеческой природы. Одна из них – Плоть – податлива, мягка, кротка и безынициативна; другая – Задира – подвижна и непокорна. В некоторых историях о героях-Близнецах их качества доведены до известного совершенства: одна фигура являет интроверта, главная сила которого зиждется в силе его ума и способности к рефлексии, а другая – экстраверта, человека действия, способного совершать великие дела.

Довольно долго оба героя оказываются непобедимыми: везде, где бы они ни появлялись как два отдельных человека или в образе «два-в-одном», они все сметали на своем пути. Однако, как и другие божественные воины в мифологии индейцев навахо, они в конце концов устали от собственной силы и могущества. Ни на небе, ни на земле не осталось больше ни одного чудища или монстра, которых Близнецам надо было бы одолеть, и тогда их дикое, ничем не оправданное поведение привело к заслуженному возмездию. Виннебаго повествуют, что не было больше места, которому не угрожала бы опасность их нападения, включая даже устои, на которых покоится земля. Когда Близнецы убили одного из четырех животных, поддерживавших землю, наступил момент положить конец их деяниям. И смерть была тем наказанием, которое они заслужили.

Таким образом, в циклах Красного Рога и Близнецов мы встречаем тему жертвы или смерти героя как необходимого средства для излечения от гордыни, превзошедшей самое себя. В первобытных обществах с уровнем культуры, соответствующим циклу Красного Рога, угрожающая миропорядку опасность могла быть предотвращена, благодаря принесению искупительного жертвоприношения, человеческого жертвоприношения, – тема, сохраняющая огромную символическую важность и постоянно повторяющаяся в человеческой истории. Виннебаго, как и ирокезы, и некоторые алгонкинские племена, вероятно, ели человеческое мясо в качестве элемента тотемического ритуала, который был нацелен на смирение их индивидуалистических и деструктивных импульсов.

В европейской мифологии на примерах предательства или поражения героя тема ритуальной жертвы рассматривается более специфично, а именно как наказание за высокомерие. Но виннебаго, как и навахо, не идут столь далеко. Хотя Близнецы и нагрешили, за что получили наказание в виде смерти, они сами оказались настолько напуганными своим безответственным могуществом, что согласились жить в состоянии постоянного покоя: конфликтующие стороны человеческой природы вновь пришли к равновесию.

Я дал столь подробное описание четырех типов героя постольку, поскольку оно достаточно ясно демонстрирует паттерн (модель), возникающий как в исторических мифах, так и в героических сновидениях современного человека. В этом контексте рассмотрим сон пациента средних лет. На примере толкования данного сновидения становится понятно, как аналитический психолог может, исходя из знания мифологии, помочь своему пациенту найти ответ на вопрос, представляющий собой, казалось бы, неразрешимую загадку. Этому человеку приснилось, что он находился в театре в роли «важного зрителя, чье мнение было достаточно весомо». На сцене на пьедестале, окруженном людьми, сидела белая обезьяна.

«Мой гид объяснил мне происходящее. Это тяжелое испытание молодого матроса, стоящего на сильном ветру, его должны подвергнуть порке. Я стал возражать, что белая обезьяна вовсе никакой не матрос, но как раз в этот момент появился молодой человек в черном. Я подумал, что он-то и должен быть настоящим героем. Тут я увидел, как другой красивый молодой человек направляется к алтарю и распластывается на нем. Какие-то люди делают отметины на его обнаженной груди, подготавливая таким образом к принесению его в качестве человеческой жертвы.

Затем я обнаружил, что нахожусь на возвышении вместе с другими людьми. Мы можем спуститься по маленькой лестнице, но я колеблюсь поступить так, поскольку внизу стоят два юных хулигана и мне кажется, что они к нам пристанут. Но когда одна женщина из нашей группы воспользовалась лестницей и ее никто не тронул, я понял, что этот путь безопасен, и тогда все остальные последовали за женщиной».

Сон подобного рода невозможно истолковать быстро и просто. Необходимо распутывать его осторожно, чтобы показать не только его связь с жизнью сновидца, но и более широкое символическое значение. Пациент, увидевший этот сон, был в физическом смысле зрелым человеком. Он довольно успешно строил свою карьеру и явно преуспевал в качестве мужа и отца. Однако психологически он все еще оставался недостаточно зрелым, не завершив и юношескую стадию развития. В сновидении в представленных аспектах мифа о герое как раз и выразилась его психологическая незрелость. Сновидческие образы все еще оказывали свое действие. Они оставались привлекательными, воздействуя на его воображение, хотя весьма подыстощились в своих значениях, выражаясь языком реальной повседневной жизни.

Итак, в этом сне мы видим серию образов, представленных в театральной манере и воплощающих различные аспекты фигуры, которую сновидец наблюдает в предвкушении, что она окажется настоящим героем. Вначале это белая обезьяна, затем матрос, третьим появляется молодой человек в черном и, наконец, «красивый молодой человек». В первой половине представления, демонстрирующей тяжелое испытание матроса, сновидец видит только белую обезьяну. Внезапно появляется мужчина в черном и так же внезапно исчезает – это новый персонаж, противопоставленный белой обезьяне, на какой-то момент в спешке он и воспринимается как подлинный герой. Подобная неразбериха в сновидениях – вещь обычная. Здесь сновидец представлен достаточно ясными образами бессознательного, что, вообще-то говоря, случается далеко не всегда. Он должен разобраться в смысле и значении самой последовательности противопоставлений, контрастов и парадоксов.

Существенно и то, что все фигуры появляются в контексте театрального представления, и этот контекст, по всей видимости, прямо указывает сновидцу на его собственное лечение анализом. «Гид», предположительно, подразумевает психоаналитика. Однако сновидец не рассматривает себя как пациента, проходящего лечение у доктора, но как «важного зрителя, с чьим мнением считаются». Такая позиция очень удобна, с нее сновидец видит определенные фигуры, которые ассоциирует с опытом роста. Белая обезьяна, например, напоминает ему игривое и отчасти необузданное поведение мальчиков в возрасте от семи до двенадцати лет. Матрос воплощает в себе риск и лихую смелость ранней юности вкупе с вытекающими отсюда последствиями: наказанием «поркой» за безответственные проделки. Сновидец не смог предложить ассоциаций к образу молодого человека в черном, но в «красивом молодом человеке», которого готовили для принесения в жертву, он увидел напоминание жертвенного идеализма поздней юности.

На этом этапе уже есть возможность собрать вместе исторический материал (или архетипические образы героя) и данные из личного опыта сновидца, с тем чтобы увидеть, насколько они подтверждают, противоречат или оценивают друг друга.

Первый вывод заключается в том, что белая обезьяна воплощает Плута – или, по крайней мере, те черты личности, которые виннебаго традиционно приписывают Плуту. Но для меня обезьяна символизирует также нечто, что сновидец не пережил для себя лично и адекватно, ведь он говорит, что в сновидении он зритель. Я выяснил, что в мальчишеский период сновидец был чрезвычайно привязан к своим родителям и обнаруживал склонность к самонаблюдению. В силу этих причин он никогда не проявлял в своем поведении неистовости, буйности, столь характерных для периода взросления, он не участвовал и в играх своих сверстников. Он не имел, как обычно выражаются, «склонности к обезьянничанью», или, иначе, не стремился к переживанию в себе обезьяннего гвалта. Подобное сравнение несет в себе и ключ к разгадке: обезьяна в сновидении является фактически символической формой фигуры Плута.

Но почему Плут должен был появиться в виде обезьяны? И почему она должна была быть белой? Как уже упоминалось, миф виннебаго говорит нам, что ближе к концу цикла Плут начинает приобретать физическое сходство с человеком. И в описываемом сновидении обезьяна настолько близка к человеческому облику, что выглядит забавной и смешной и совершенно безопасной карикатурой на человека. Сам сновидец не может предложить никакой личной ассоциации, способной хоть как-то прояснить, почему обезьяна оказалась белой. Но, основываясь на знании первобытного символизма, можно предположить, что белизна придает особое качество или свойство богоподобности этой во всех остальных отношениях банальной фигуре. (Альбиносы почитаются священными во многих первобытных общинах.) Это вполне совпадает с полусвященной или полумагической силой Плута.

Таким образом, получается, что белая обезьяна символизирует для сновидца положительное качество детской игривости, которую он в свое время недостаточно усвоил и пережил и которую теперь он призван превознести. В самом сне обезьяна помещена на возвышение, своего рода «пьедестал», на котором становится чем-то большим, нежели утраченным детским переживанием. Для взрослого человека это символ творческого экспериментирования.

Далее наступает замешательство по поводу обезьяны. Действительно ли это она является матросом, которого должны подвергнуть порке? Собственные ассоциации сновидца указывают на смысл подобного превращения. Но в любом случае следующая стадия в человеческом развитии есть та, в которой безответственность детства уступает периоду или этапу социализации, а это подразумевает и подчинение болезненной дисциплине. Можно было бы поэтому сказать, что матрос – это продвинутая или более развитая форма Плута, превратившегося в социально ответственную личность путем сурового инициирующего испытания. Опираясь на историю символизма, можно предположить, что ветер представляет естественные стихии в этом процессе, а порка являет собой порождение человеческой природы.

Уже здесь мы получаем ссылку-указание на процесс, который виннебаго описывают в цикле Зайца: культурный герой сражается, хотя и слаб; он готов пожертвовать детством ради своего дальнейшего развития. На этой стадии сновидения пациент вынужден признать свою неудачу относительно полноты переживания одного из важных аспектов детства и ранней юности. Он упустил мир ощущений игривого ребенка, а позже – более изощренные проделки юного подростка, так что теперь он ищет какие-то способы, с помощью которых эти утраченные переживания и, соответственно, личностные качества могут быть реабилитированы.

В сновидении затем происходит любопытная перемена. Появляется молодой человек в черном, и в какой-то момент сновидец чувствует, что это и есть «настоящий герой». Собственно, это все, что мы знаем о мужчине в черном, однако мимолетное впечатление затрагивает достаточно важную тему, возникающую в сновидениях довольно часто.

Речь идет о понятии «тень», играющем в аналитической психологии жизненно важную роль. Д-р Юнг указывал, что тень, отбрасываемая сознательным разумом индивида, содержит спрятанные, подавленные и нелицеприятные аспекты личности. Но сама темнота – это не просто перевернутое сознательное эго. Точно так же, как эго содержит нелицеприятные и разрушительные установки, тень имеет положительные качества, нормальные влечения и творческие побуждения… Эго и тень фактически, хотя и порознь, сложным запутанным образом связаны друг с другом, – нечто подобное мы наблюдаем в связанности друг с другом мышления и чувства.

И тем не менее эго пребывает в конфликте с тенью, конфликте, который Юнг назвал однажды «битвой за освобождение». В борьбе первобытного человека за обретение сознания этот конфликт воплощен в состязании между архетипическим героем и космическими силами зла, персонифицированными в драконах и других чудовищах. В растущем сознании индивида фигура героя является символическим средством, с помощью которого проявляющееся эго преодолевает инерцию бессознательного разума и освобождает зрелого человека от подавляющего стремления вернуться в блаженное состояние младенчества, в мир, управляемый его матерью.

Обычно мифологический герой выигрывает свое сражение против чудовища. (Позже мы разберем это подробнее.) Но существуют и другие мифы о герое, в которых последний уступает чудовищу. Известным примером этого является библейская история об Ионе и ките, в которой герой проглочен морским чудовищем, тащущим Иону в плавание по ночному морю с запада на восток. Последнее обстоятельство символизирует воображаемый переход солнца от заката до рассвета. Герой погружается во тьму, представляющую своего рода смерть. Мне пришлось столкнуться с этой темой в сновидениях на базе собственного клинического опыта.

Сражение между героем и драконом представляет более активную форму этого мифа, и оно более ясно показывает архетипическую тематику триумфа эго над регрессивными тенденциями. Для большинства людей темная, или негативная, сторона их личности остается бессознательной. Герой же, напротив, должен осознавать, что тень существует и что из нее можно извлечь силу. Он должен найти общий язык с разрушительными силами, если хочет стать достаточно сильным и внушающим страх, чтобы победить дракона. То есть эго может праздновать победу лишь после того, как оно овладеет и ассимилирует саму тень.

Отголоски данного разговора можно уловить в хорошо известном литературном героическом персонаже – Фаусте Гёте. Принимая пари Мефистофеля, Фауст передает себя во власть «теневой» фигуры, которую Гёте описывает как «часть той силы, что вечно ищет зла, и вечно совершает благо». Как и человек, сон которого обсуждался выше, Фауст потерпел неудачу, ему не удалось прожить со всей полнотой важную часть своего детства и юности. Поэтому его можно назвать оторванной от реальной жизни, незаконченной личностью, растерявшей себя в бесплодной погоне за метафизическими целями, которые так и не получилось материализовать. В результате он оказался не готов принять вызов, брошенный ему жизнью, и соединить в себе доброе и злое начало.

Вероятно, «молодой человек в черном» во сне моего пациента как раз и олицетворяет эту теневую сторону бессознательного. Подобное напоминание о теневой стороне его личности, о ее мощном потенциале и роли в подготовке героя к жизненной борьбе является существенным переходом от первоначальных этапов сновидения к теме жертвенного героя – красивого молодого человека, который возлег на алтаре. Эта фигура воплощает в себе ту форму героизма, которая обычно ассоциируется с процессом построения эго в поздней юности. Человек выражает идеальные принципы своей жизни, ощущая при этом их силу, как в стремлении преобразовать самого себя, так и в возможности изменить свои отношения с другими людьми. Он находится в расцвете юности, привлекательный, полный энергии и идеалов. Но почему же тогда он с готовностью предлагает себя в качестве жертвы?

Предположительно, причина оказывается той же самой, что и в случае Близнецов из мифа виннебаго, уступивших свою власть и могущество в обмен на боль разрушения. Идеализм юности, столь сильно преследующий человека, граничит со сверхсамонадеянностью: человеческое эго может быть вознесено до переживаний богоподобных установок лишь за счет собственного самообмана или свалившегося на голову несчастья. (Именно здесь скрыт смысл истории об Икаре, юноше, вознесшемся к небесам на своих хрупких, сделанных человеческими руками крыльях. Икар слишком близко приблизился к солнцу, что и послужило причиной его роковой гибели.) Юное эго призвано вечно подвергаться риску, поскольку, если молодой человек не стремится к более высокой цели, чем та, которую он может легко и безопасно достичь, он не сумеет преодолеть рубеж между юностью и зрелостью.

До сих пор я говорил о тех выводах, которые мой пациент мог сделать, основываясь на личных ассоциациях в отношении собственного сна. Однако существует и архетипический уровень сновидения – тайна предлагаемой человеческой жертвы. Не случайно – поскольку это тайна – она выражена в ритуальном действии, которое в своем символизме уводит нас далеко назад, в глубь человеческой истории. В человеке, распростертом на камне, мы видим связь с еще более древним обрядом, чем тот, что совершался на алтарном камне в Стоунхедже. Там, как и во многих первобытных алтарях и кумирнях, проводили ритуал, посвященный ежегодному солнцестоянию, соединенный со смертью и воскресением мифологического героя.

Ритуал пронизан скорбью, но в то же время и радостью, идущей от внутреннего понимания того, что смерть ведет к новой жизни. Будь то прозаический эпос индейцев виннебаго, плач по Бальдеру в древнескандинавских сагах, стихи Уолта Уитмена, созданные по случаю похорон Авраама Линкольна, или же сновидческий ритуал, в котором человек возвращается к своим юношеским надеждам и страхам, – все это одна и та же тема: драма нового рождения через смерть.

Конец сна дает нам любопытный эпилог, теперь сновидец оказывается вовлеченным в само действие в сновидении. Он вместе с другими находится на пьедестале, с которого им нужно спуститься. Сновидец не доверяет лестнице из-за возможного вмешательства хулиганов, находящихся внизу, но женщина содействует его вере в то, что он может спуститься вполне безопасно (что в конце концов и происходит). Из его ассоциаций обнаружилось, что весь спектакль, который он наблюдал, являлся частью его анализа – процесса внутреннего изменения, переживаемого им самим. И в этом процессе он предположительно размышлял о трудности своего возвращения обратно к повседневной реальности. Его страх перед «хулиганами», как он их сам назвал, означал страх перед возможностью воплощения архетипа Плута в коллективной форме.

Спасающими элементами в сновидении являются лестница, сделанная человеческими руками и являющаяся здесь символом рационального разума, и присутствие женщины, которая вдохновляет и ободряет сновидца воспользоваться этой лестницей. Появление женщины в финальной сцене сновидения указывает на психическую потребность включить женское начало как дополнение ко всей чрезмерно мужской деятельности.

Сказанное выше, а также тот факт, что для разъяснения конкретного сна я использовал миф виннебаго, вовсе не означает, что для истолкования сновидений необходимо обязательно найти исчерпывающие, но абсолютно не естественные параллели между их содержанием и сюжетами из истории мифологии. Каждый сон является событием сугубо индивидуальным, и точная форма, которую сон принимает для самого сновидца, определяется собственной ситуацией последнего. То, что хотел показать я, это манера или способ, в которой или в котором бессознательное извлекает сам архетипический материал и модифицирует свои паттерны в соответствии с потребностями сновидца. Так что в данном сновидении нет необходимости искать прямые намеки или ссылки на то, что описывают виннебаго в циклах Красного Рога или Близнецов; здесь мы, скорее, видим отсылку к самой сути этих тем – к жертвенному элементу в них.

В качестве общего правила можно сформулировать ту мысль, что потребность в символах героя возникает всякий раз тогда, когда эго нуждается в укреплении, в усилении своего статуса, – когда, так сказать, сознательный разум нуждается в помощи при решении какой-то задачи, не решаемой без помощи или без нахождения источников силы, которой располагает бессознательный разум. В обсуждаемом нами сновидении не было никаких намеков или ссылок на какой-либо из многих важных аспектов мифа о типичном герое, – например, его способности спасать или охранять красавицу от чудовищной опасности. (Девица в горюющем или тяжелом положении служила излюбленным мифом средневековой Европы.) Это один из путей, по которым миф или сновидения соотносятся с анимой – женским элементом мужской психики, которую Гёте назвал «Вечной женственностью».

Природа и функция этого женского элемента будут обсуждены ниже, в главе, написанной д-ром фон Франц. Но его связь с фигурой героя может быть проиллюстрирована здесь сном, увиденным другим пациентом, мужчиной зрелых лет. Он начал свое описание сна так:

«Я возвратился из длительного странствия по Индии. Подготовиться к путешествию мне и моему другу помогала одна женщина. Возвратившись, я упрекнул ее за то, что она забыла снабдить нас черными дождевиками, и рассказал ей, как по причине подобного недосмотра мы вымокли под дождем до нитки».

Это вступление к сновидению, возникшему позднее, относится к тому периоду в юности этого человека, когда он предпринял «героическое» путешествие через опасную горную страну в компании с приятелем по колледжу. (Так как он никогда в Индии не был, на фоне его собственных ассоциаций с данным сновидением я пришел к выводу, что путешествие во сне означало исследование им новой области – не реального, так сказать, места, а области бессознательного.)

В своем сновидении пациент, по всей видимости, чувствует, что женщина – предположительно персонификация его анимы – неудачно подготовила его к такой экспедиции. Отсутствие необходимого дождевика ведет к тому, что он ощущает себя незащищенным в смысле состояния его разума, в котором он с неудобством для себя подвергается новым и не всегда приятным переживаниям. Он считает, что эта женщина должна была снабдить его дождевиком, точно так же, как в свое время, когда он был мальчиком, мать обеспечивала его одеждой. Данный эпизод есть реминисценция ранних приключенческих блужданий, когда сновидца поддерживало убеждение, что его мать (изначальный женский образ) сможет защитить его от всех внешних опасностей. По мере того как он становился старше, сновидец понимал, что это была детская иллюзия, и теперь он связывает свою неудачу не с образом матери, а с собственной анимой.

Далее пациент переходит к следующему эпизоду сна и говорит об участии в странствии с группой людей. Он почувствовал, что устал, и вернулся ко входу в ресторан, где обнаружил свой плащ вместе с дождевиком, который забыл раньше. Тут он присаживается отдохнуть и, отдыхая, замечает афишу, объявляющую, что в пьесе о Персее участвует мальчик, ученик местной школы. Затем появляется и сам этот мальчик, – он оказывается вовсе не мальчиком, а рослым и сильным молодым человеком. На нем серая с черным шляпа, и он присаживается для разговора с другим молодым человеком, одетым в черный костюм. Сразу же после этой сцены сновидец ощущает новый прилив сил и бодрости и находит, что способен вновь присоединиться к своим попутчикам. Теперь уже они все карабкаются на следующий холм. С вершины он видит внизу цель их путешествия – это весьма живописный приморский городок с гаванью. Это открытие придает ему новые силы.

Здесь по контрасту с беспокойным, некомфортным и одиноким странствием первого эпизода сновидения сновидец находится с группой. Контраст высвечивает перемену от первоначального паттерна изоляции и юношеского вызова к социализирующему влиянию взаимоотношений с другими людьми. Это подразумевает не только новую способность к связи с другими, но также и то, что его анима должна теперь функционировать лучше.

Сновидец устал, и сцена у ресторана отражает его потребность взглянуть на свои прежние установки в новом свете, с надеждой обновить свои силы регрессией. Так и получается. Первое, что он видит, – это афиша, сообщающая, что роль Персея будет исполнять ученик из местной школы. Затем он видит и самого этого ученика, но уже не мальчиком, а молодым мужчиной; рядом с ним находится его приятель, внешне они резко контрастируют друг с другом. Первый одет в светлое, второй – в черное. Исходя из сказанного выше, в них можно узнать мифических Близнецов. Оба выступают как героические фигуры, отражающие противоположности эго и альтер-эго, но появляющиеся в данном случае в гармонической и единой связи.

Ассоциации пациента подтвердили это предположение: фигура в сером олицетворяла приспособленность к жизни в мирском смысле, в то время как в фигуре в черном воплотилась духовная жизнь, очевидна ассоциация с черным одеянием священнослужителей. То, что на них были надеты шляпы (а теперь и сновидец нашел свою собственную), указывает на достижение относительной зрелости. Такой зрелости, которой сновидцу как личности недоставало в ранние юношеские годы, когда плутовство (от Плута) все еще цепко держало его в своих «объятиях», несмотря на весь идеалистический образ самого себя как искателя мудрости.

Его ассоциация с греческим героем Персеем была любопытна и оказалась чрезвычайно существенной, поскольку в ней обнаружилась грубая неточность. Сновидец думал, что Персей был тем героем, который убил Минотавра и с помощью клубка ниток, данного Ариадной выбрался из Критского лабиринта. Когда по моей просьбе он записывал его имя, то сам обнаружил свою ошибку – это был Тезей, а не Персей, – ошибка вдруг стала значимой, – подобное часто случается с явлениями такого рода, – поскольку обратила его внимание на сходство этих героев. Каждый из них должен был преодолеть свой страх перед бессознательными демоническими материнскими силами и каждый должен был освободить от этих сил одинокую юную женскую душу.

Персей должен был отрезать голову Медузы Горгоны, чей ужасающий вид и волосы-змеи превращали всех, кто посмел взглянуть на них, в камень. Затем он должен был победить дракона, сторожившего Андромеду. Тезей воплощал юный патриархальный дух Афин, который должен был смело противостоять ужасу Критского лабиринта с его чудовищным обитателем, Минотавром, в свою очередь символизировавшим упадок матриархального Крита. (Во всех культурах лабиринт сохраняет значение запутывания и приведения в беспорядок мира матриархального сознания; он может быть пройден только теми, кто готов к особому посвящению в таинственный мир коллективного бессознательного.) Преодолев эту опасность, Тезей спас Ариадну, девушку, оказавшуюся в беде. Это спасение символизирует освобождение анимы из пожирающего аспекта материнского образа. Пока этого не произошло, мужчина не может достичь своей первой способности оказываться в связи с женщиной.

Тот факт, что сновидец потерпел фиаско в деле правильного отделения анимы от матери, выявился в другом сне, в котором он столкнулся с драконом – символическим образом «пожирающего» аспекта его привязанности к своей матери. Дракон преследовал его, и поскольку у сновидца не было оружия, то он испытал все ужасы такой схватки.

Знаменательно, однако, что в этом сне появилась его жена, и ее появление сделало дракона в какой-то степени менее угрожающим. Эта перемена в сновидении показала, что в своем браке сновидец был запоздало охвачен привязанностью к своей матери. Другими словами, ему предстояло найти способ к освобождению психической энергии, завязанной на отношении мать – сын, с тем чтобы достичь более взрослого взаимоотношения с женщинами, а в более широком смысле – и со всем взрослым сообществом в целом. Битва герой – дракон является символическим выражением этого процесса роста.

Но в задачу героя включена цель, выходящая за рамки биологического и супружеского (семейного) приспособления. Она включает и освобождение анимы, внутреннего компонента психического, который необходим для любого подлинно творческого достижения. В данном случае необходимо угадать вероятность такого последствия или результата, поскольку в сновидении об индийском странствии об этом прямо ничего не говорится. Но я уверен, что мой пациент мог бы подтвердить высказанную мной гипотезу: его путешествие на холм и созерцание мирной гавани и приморского городка как заветной цели содержит в себе глубокое и богатое обещание, а именно, что он мог бы открыть свою подлинную анима-функцию. Он мог бы избавиться от своего раннего чувства негодования по поводу отсутствия защиты (дождевика) во время путешествия через Индию. (В сновидениях города часто могут оказываться символами анимы.)

Своим контактом с подлинным архетипом героя мужчина обеспечил себе безопасность и обрел новую кооперативную и связанную с группой установку. Естественно, что за этим последовало ощущение восстановления сил. Он вскрыл новый источник силы, каковым является архетип героя, прояснил и развил ту часть самого себя, которая символизировалась женщиной, и путем героического действия своего эго освободил себя от влияния матери.

Этот и многие другие примеры мифа о герое в современных сновидениях показывают, что эго в качестве героя по большей части выступает как носитель культуры, нежели в образе эгоцентрического эксгибициониста. Даже Плут, все время вводящий в заблуждение своими поступками, в представлении первобытных людей, оказывается напрямую связан с космосом. В мифологии навахо, Плут-койот бросил звезды в небо, совершив акт творения, изобрел необходимость случайной смерти, а в мифе о потопе помог людям перебраться сквозь тростниковые заросли и обрести спасение от угрозы наводнения на более высокой местности.

Здесь мы сталкиваемся с намеком на ту форму творческой эволюции, которая начинается с откровенно детского, досознательного, или животного уровня существования. Четкое и ясное восхождение эго к эффективному сознательному действию становится очевидным у «настоящего» культурного героя. Как и у всех прочих, детское или юношеское эго героя освобождается от давления родительских ожиданий и становится индивидуальным. Как часть подобного возрастания сознания, происходит длящаяся бесконечно долго битва героя и дракона, битва, которая возобновляется вновь и вновь, освобождая энергию для осуществления множества человеческих задач, образующих культурный паттерн из первичного хаоса.

Когда подобная деятельность протекает успешно, образ героя раскрывается во всей его полноте как проявление специфической силы эго (или племенной идентичности, если говорить о коллективных формах), не нуждающейся в дальнейших победах над чудовищами и гигантами. Эта сила достигает того уровня, на котором ее глубинное начало может быть персонализировано. «Женская составляющая» больше не возникает в сновидениях в виде дракона, а выступает уже как женщина; аналогичным образом «теневая» сторона личности принимает менее угрожающую форму.

Вышесказанное можно продемонстрировать сновидением мужчины в возрасте около пятидесяти лет. Всю свою жизнь он страдал от периодических приступов беспокойства и тревоги, связанных с боязнью неудачи (изначально вызванной сомневающейся матерью). Однако его реальные достижения, как в профессии, так и в личных отношениях, выглядели весьма выше среднего. В сновидении появился его девятилетний сын в образе молодого человека в возрасте восемнадцати или девятнадцати лет, одетого в светящиеся доспехи средневекового рыцаря. Молодому человеку предстояло сразиться с полчищем людей в черных одеждах, что он сам вначале и собирался сделать. Но затем он внезапно снял свой шлем и улыбнулся предводителю угрожавшей ему несметной толпы; стало ясно, что в сражение они не ввяжутся, а станут друзьями.

Сын в сновидении – это собственное юношеское эго данного мужчины, постоянно ощущавшего угрозу, которая исходила от тени в форме сомнений по поводу самого себя. Он в некотором смысле всю свою зрелую жизнь вел успешную кампанию против этого противника. Теперь же, отчасти путем реальной поддержки в форме созерцания своего сына, растущего вне подобных сомнений, но, главным образом, формируя подходящий образ героя, наиболее близкого его собственному представлению (паттерну) о внешней среде, сновидец убеждается, что дальнейшей необходимости борьбы с тенью уже нет, он может ее принять. Это как раз то, что символизируется эпизодом улыбки и установления дружеских отношений. Сновидец больше не побуждаем к состязательной борьбе за индивидуальное превосходство, а призван культурной задачей к образованию демократического сообщества. Такой вывод, достигаемый в установлении полноты жизни, выводит за пределы героической задачи и ведет, собственно, к зрелой установке.

Подобная перемена, однако, не происходит автоматически. Она требует определенной фазы перехода, выражаемой в разнообразных формах архетипа инициации (посвящения).