Древняя история человечества со всей своей многозначительной выразительностью переоткрывается сегодня в символических образах и мифах, переживших древнего человека. Чем глубже археологи «закапываются» в историю веков, тем понятнее, что большую ценность для нас представляют не исторические события как таковые, но изваяния, изображения, храмы и языки, рассказывающие о древних верованиях. Другие символы нам помогают обнаружить филологи и религиозные историки, которые способны перевести эти верования в умопостигаемые современные понятия. В свою очередь, последние оживают в трудах антропологов. Они могут показать, что одни и те же символические образцы и формы могут быть обнаружены в ритуалах и мифах малых клановых общин, существующих на задворках цивилизации, не меняясь столетиями.

Подобные исследования помогли изменить односторонность взглядов тех современных людей, которые полагают, что такие символы являются созданиями людей античности или «отсталых» современных племен и поэтому не имеют ничего общего со сложностями современной жизни. В Лондоне или в Нью-Йорке мы можем посчитать ритуалы плодородия человека неолита архаическим предрассудком. Если кто-нибудь заявит, что у него было видение или же что он слышал голоса, то к нему отнесутся вовсе не как к святому или оракулу. Скажут, что у него умственное расстройство. Мы читаем мифы древних греков или сказания американских индейцев, но нам и в голову не придет увидеть какую-либо связь между ними и нашим отношением к героям или драматическим событиям сегодняшнего дня.

Однако же, такие связи имеются. И те символы, которые их представляют, не утратили своего релевантного значения для человечества.

Один из главных вкладов нашего времени в понимание и переоценку таких вечных символов был сделан Школой аналитической психологии д-ра Юнга. Здесь смогли разрушить случайным образом установленное различие между первобытным человеком, для которого символы являются естественной частью повседневной жизни, и современным человеком, для которого символы, по всей видимости, вещи ничего не значащие и практического смысла не имеющие.

Как д-р Юнг ранее показал в этой книге, человеческий разум имеет свою собственную историю и психическое удерживает в своей памяти множество следов, оставленных предшествующими стадиями его развития. Кроме того, сами содержания бессознательного оказывают формообразующее влияние на психику. Сознательно мы можем их игнорировать, но бессознательно мы на них реагируем, реагируем и на те символические формы – включая сновидения, – в которых они себя выражают.

Индивид может чувствовать, что его сновидения спонтанны и бессвязны. Но через какой-то промежуток времени аналитик обнаруживает в них некую серию образов, несущих в себе значимый рисунок, образчик, паттерн; и усвоив это на сознательном уровне, его пациент в конце концов приобретает новое отношение к жизни. Некоторые из символов в таких сновидениях проистекают из того, что д-р Юнг назвал «коллективным бессознательным», а именно той частью психического, которая удерживает и передает общее психологическое наследие человечества. Эти символы оказываются настолько древними и незнакомыми современному человеку, что он не в силах понять или усвоить их.

Вот тут-то и может помочь аналитик. Пациенту необходимо освободиться от бремени или даже обузы символов, которые устарели, утратили свою свежесть и новизну и перестали соответствовать текущему моменту. Или же ему необходимо помочь раскрыть незыблемую ценность старого символа, который – еще столь далекий от какого-либо увядания – ищет возрождения в современной форме.

Но до того как аналитик сможет эффективно исследовать значения символов у пациента, он должен сам получить достаточно широкое знание об их происхождении и значении. Важно помнить, что сходство между древними мифами и историями, разворачивающимися в сновидениях современных пациентов, носит неслучайный и нетривиальный характер. Оно существует, потому что бессознательный разум современного человека сохраняет символопорождающую способность, которая однажды нашла свое выражение в верованиях и ритуалах первобытных людей. И эта способность по-прежнему играет роль чрезвычайной психической важности. В гораздо большей степени, чем мы можем себе это представить, мы зависим от тех сообщений, которые доставляются нам такими символами, под их глубоким воздействием находятся наши установки, отношения и наше поведение.

Например, во время войн у людей обнаруживается возрастающий интерес к произведениям Гомера, Шекспира или Толстого, и мы с новым пониманием прочитываем те фрагменты из их книг, которые показывают войну в ее «бессмертном», или архетипическом, смысле. Эти описания вызывают у нас ответную реакцию, которая оказывается гораздо более глубокой, чем она могла бы быть у кого-то, кто никогда не сталкивался с эмоциональным переживанием войны. Битвы на равнинах Трои совершенно не похожи на сражения Грюнвальда или Бородино, однако великие мастера слова оказались способны выйти за границы времени и места действия и выразить саму тему, которая универсальна. Мы реагируем, потому что эта тема фундаментально символична.

Еще более поразительный пример известен каждому, кто вырос в христианском обществе. На Рождество мы выражаем свои чувства по поводу мифологического рождения полубожественного дитяти, даже если не верим в непорочное зачатие Христа Девой Марией или же вовсе не являемся верующими. Бессознательно мы погружаемся в символизм возрождения. Это остаточный след неизмеримо более древнего праздника солнцестояния, служившего утверждению надежды, что блекнущий зимний пейзаж Северного полушария вновь возродится. При всей нашей умудренности мы получаем удовлетворение в этом символическом празднике, точно такое же, как от участия вместе с детьми в пасхальных торжествах, включающих ритуал окрашивания пасхальных яиц.

Но понимаем ли мы то, что делаем, понимаем ли мы связь между историей рождения, смерти и воскресения Христа и народным символизмом Пасхи? Как правило, мы даже не удосуживаемся взглянуть на эти вещи, подключив интеллект.

Однако они взаимодополняют друг друга. Распятие Христа на Страстную пятницу кажется, на первый взгляд, вписывающимся в ту же схему символики плодородия, которую мы находим в ритуалах, связанных с другими «спасителями», такими как Осирис, Таммуз, Орфей и Балдер. Все они были божественного или полубожественного происхождения, преуспевали в своем предназначении, были убиты, а затем возродились. Фактически они принадлежали циклическим религиям, в которых смерть и возрождение бога-короля были вечно повторяющимися мифами.

Однако с обрядовой точки зрения воскрешение Христа в Пасхальное воскресенье весьма проигрывает символике циклических религий. Христос вознесся и занял место по правую руку Бога Отца: его воскресение свершилось раз и навсегда.

Именно эта завершенность христианского понятия воскресения и является тем, что отличает христианство от других мифов бога-короля (христианская идея Страшного суда имеет сходный «закрытый» аспект). Все свершилось лишь однажды, и ритуал празднует уже свершенное. Но это ощущение завершенности является, возможно, одной из причин, почему ранние христиане, все еще пребывавшие под влиянием дохристианских традиций, почувствовали, насколько христианство необходимо дополнить некоторыми элементами более древнего ритуала плодородия. Им требовалось периодически повторяющееся обещание возрождения, и это как раз то, что символизируют окрашенные пасхальные яйца.

Я привел два совершенно разных примера, чтобы показать, как современный человек продолжает реагировать на глубокие психические воздействия подобного рода, которые сознательно он относит к разряду россказней о всяких суевериях и небылицах необразованных людей. Но необходимо понимать, что такого подхода явно недостаточно. Чем внимательнее всматриваешься в историю символизма и в ту роль, которую символы сыграли в жизни самых разных культур, тем глубже понимаешь, что эти символы несут в себе рекреативное значение.

Некоторые символы связаны с детством и с переходом в юношество, другие – со зрелостью, а последующие – с опытом старости, когда человек готовится к своей неизбежной смерти. Д-р Юнг описал, как сны восьмилетней девочки содержали символы, которые в обычных условиях ассоциируются с пожилым возрастом. Ее сновидения представляли аспекты инициации в жизнь в той же самой архетипической форме, в какой осуществляется инициация в смерть. Поэтому подобная прогрессия символических идей может иметь место в сфере бессознательного разума современного человека, аналогично тому, что происходило в ритуалах древних общин.

Эта принципиальная решающая связь между архаическими или первобытными мифами и символами, продуцируемыми бессознательным, являет собой огромную практическую важность для аналитика. Она позволяет ему идентифицировать и интерпретировать эти символы в контексте, который задается как исторической перспективой, так и психологическим значением. Теперь мне хотелось бы на примере некоторых наиболее важных мифов античности показать, как и почему они перекликаются с тем символическим материалом, с которым мы сталкиваемся в своих сновидениях.