В то время, как шла разработка науки о расколе в духовной литературе, на него обратила внимание и литература светская. Это явление могло бы быть предметом благодарной памяти, если бы дело не получило ложного направления. К сожалению, случилось именно так. Был высказан такой взгляд на раскол, который сыграл отрицательную роль. Прежде видели в расколе явление церковное: соответственно с этим решали вопрос и о мерах борьбы с расколом. Теперь признали в расколе явление гражданское: следовательно и вопрос о мерах борьбы с расколом должен был получить иное решение. Откуда же пошел новый взгляд на раскол, как развивался и в каком виде существует теперь?

В 50-х гг. была сделана со стороны правительства попытка изучения раскола в местах его нахождения. В разные губернии были отправлены особые чиновники и все они представили в министерство свои официальные записки. При рассмотрении этих записок замечается та особенность, что большинство их трактует о «политической важности» раскола и о степени вреда раскольнических сект для государства. Первая «главнейшая причина, поддерживающая раскол», это – «протест против правительства и современного порядка вещей»: говорится в одной чиновничьей записке о расколе. «В гражданском отношении», говорится в другой такой записке: раскольники «составляют собою особые общества, желающие приобрести себе свою особую самобытность и сопротивляющиеся общим постановлениям государства; общества, кои, при малейших внутренних беспорядках или распрях с соседственными державами, могут иметь большое влияние на государство по тайным связям здешних раскольников с заграничными». Изображая раскол в государственном отношении опасным, исследователи желали одного, – чрез запугивание правительства добиться гражданской свободы для раскола.

Между тем настали памятные шестидесятые годы. Пора новых взглядов, модных идей не замедлила подарить новинкой и литературу по расколу. В 1861 году на страницах «Отечественных записок» появилась статья А. П. Щапова «Земство и раскол». Весьма оригинально казанский ученый высказался о расколе в этом своем скороспелом труде. Издавна указывают на религиозные принципы раскола и по ним судят о сущности его; но это одно недоразумение, по словам автора статьи. Религиозные принципы, преследуемые раскольниками, – это ни больше, ни меньше, как внешняя оболочка раскола, которою он прикрывает совершенно другие цели, не имеющие никакого отношения к вере и Церкви. Догматы и обряды, защищаемые раскольниками, это только личина, под которою они скрывают чисто политические тенденции. Раскол – это «общинная оппозиция податного земства против всего государственного строя – церковного и гражданского, – отрицание массою народною греко-восточной, никонианской Церкви и государства, или империи всероссийской, с её иноземными немецкими чинами и установлениями». Сосредоточившись в массах земства, раскол, по словам автора, и не мог взять на себя защиты веры, так как «христианства», в его подлинном, полном учении, в греко-восточных преданиях, крестьяне большею частью не знали, да и знать не могли, потому что была «люди зело простые». Хотя неудачные заигрывания лондонских политических эмигрантов со старообрядцами, происходившие в то время, убедительно доказывали, что раскольники не могут быть не только политическими деятелями, но и орудием таких деятелей, тем не менее либеральная часть русского общества с восторгом подхватила мнение Щапова, как новость, пропела автору хвалебную песнь за разгадание двухвекового сфинкса, закрепила за ним «честь первого почина на пути философского изучения русского раскола» и с тех пор стала варьировать это мнение на разные лады. В «Библиотеке для чтения» за 1863 год профессор Н. Аристов уже развел мысли А. П. Щапова водою своих соображений; а в 1870 году на страницах «Всемирного труда», в статье «Исторические судьбы раскола» В. Андреева, эти мысли были доведены до геркулесовых размеров. «Оппозиция раскола, возвещалось здесь, носила чисто земской характер, а потому и изучать раскол можно только с земской точки зрения». «Раскол явился оппозицией не только земских вообще, но и местных, областных прав и преданий объединявшим и уравновешивавшим стремлениям центральной власти». Раскол возник при Алексее Михайловиче потому, что тогда последовало «окончательное закрепощение крестьян», и «властолюбие и резкий нрав патр. Никона только ускорили появление раскола». «Отмена крепостного права и положение о земских правах, дарованное в царствование Александра II, повели к подрыву раскола», так что скоро он «совершенно должен исчезнуть». Как объяснить разнообразие раскольнических согласий? «Согласия и толки есть следствие местных, этнографических явлений», – на них «отразились особенности разноплеменного русского населения». «Чем больше жило разнородных племен на русской земле, чем больше было местностей и уголков России, не схожих друг с другом, тем разнообразнее были основания, на которых не принимались представителями раскола объединительные и нивелирующие формы государственного быта, выработанные в русском правительственном центре, тем многочисленнее должны были явиться толки, на которые делился раскол». На образование главных видов раскола, по мнению автора, имели влияние два рода преданий: «поповщина есть отражение старинных московских преданий, безпоповщина – древненовгородских». Однако, отчего же, спрашивается, раскольникипредставители «земства» постоянно трактуют о вопросах церковных? – «На богословских спорах раскольников, отвечает г. Андреев, отразились неблагоприятные климатические, гигиенические и социальные условия»; это просто «mania religiosa»… Отрицая церковные мотивы происхождения раскола, Андреев восклицает: «неужели оттого, что одни крестились двумя перстами… а закон других предписывал трехперстное знамение… 10 миллионов народа отпали от прочей массы русского населения, чуждаются её, избегают общения с нею»? Очевидно, автор не стесняется показать свой недостаток веры, недостаток религиозного чувства и свое незнание русской истории, – того, что идеал святой Руси нравственно-религиозный, что Русь уживалась и с суровостью и злоупотреблениями власти, и с разными тягостями общественными, но положительно не могла уживаться с еретичеством. Не находит автор ничего странного и в том своем уверении, что раскол есть протест областных земских преданий против объединения: удивительный протест, начало которого положено протопопами и притом в Москве, откуда, как из центра, он и распространился по другим городам! Андреев видел в отмене крепостного права залог падения раскола, а продолжателям Андреева, когда время показало совсем противное, – приходится говорить, что «как ни велики по идее реформы Александра II, они не могли, разумеется, вырвать с корнем из нашей жизни все то зло, что веками накопилось в ней». Разумеется!.. Таким способом можно оправдать любую теорию!..

В сочинении Андреева обращает на себя внимание, между прочим, то, что раскол представляется совершенно безопасным в политическом отношении, – даже более: по словам автора, «гонимый из центра Россия на русские окраины и за русские пределы, раскол всюду развивал русскую народность и содействовал как обрусению окраин государства, так и приобретению Россией новых областей». Так отозваться о расколе тогда уместно было потому, что правительство в это время решилось дать раскольникам некоторые гражданские права. Даже лица, прежде запугивавшие правительство расколом, теперь заговорили иначе. В таком положении оказался П. И. Мельников. Когда в 1857 году им была составлена, по поручению министра Ланского, для великого князя Константина Николаевича, записка о русском расколе, он видел в расколе «сильное против нас орудие государствам заграничным» и на этом основании высказывался за предоставление прав раскольникам, так как, благодаря преследованиям, сочувствие раскольников оказалось на стороне иноземных правительств. А когда в 1875 году правительство готовило закон о правах раскольников «менее вредных» согласий, тот же Мельников, приглашенный в качестве эксперта, все прежние свои показания о расколе признал несправедливыми и стал уверять, что раскольники всех толков безвредны не только в государственном, но и в общественном отношениях.

Таким образом взгляд на раскол, как явление гражданское, был, так сказать, очищен от невыгодной стороны. Оставалось продолжать отыскивать «светлые» стороны в расколе. Это и взяли на себя другие писатели. Крупная доля в этом отношении принадлежит Н. И. Костомарову. Покойный историк считал раскол «крупным явлением умственного прогресса». В расколе, писал он, привыкли видеть одну тупую любовь к старине, бессмысленную привязанность к букве; его считают плодом невежества, противодействием просвещению, борьбой окаменелого обычая с подвижною наукою. По сущности предмета, который служил расколу основою, раскол действительно представляется с первого раза до крайней степени явлением консервативного свойства: дело шло об удержании старых форм жизни духовной, – а по связи с нею и общественной, – притом, до мельчайших подробностей и тонкостей, без всяких уступок. Но в тоже время потребность удержать то, что прежде многие века стояло твердо, не подвергаясь колебанию, вызывало вслед за собою такие духовные нужды, которые вводили русский народ в чуждую ему до того времени область мысленного труда». Поэтому, «раскол не есть старая Русь; раскол – явление новое, чуждое старой Руси. Раскольник не похож на старинного русского человека. В старой Руси народ мало думал о религии, мало интересовался ею: раскольник же только и думал о религии; в старинной Руси обряд был мертвою формою и исполнялся плохо: раскольник искал в нем смысла и старался исполнять его сколько возможно свято и точно; в старинной Руси знание грамоты было редкостью: раскол читал и пытался создать себе учение; в старой Руси господствовало отсутствие мысли и невозмутимое подчинение авторитету властвующих: раскол любил мыслить, спорить, раскольник не успокаивал себя мыслью, что если приказано сверху так-то молиться, то стало быть так и следует; раскол хотел сделать собственную совесть судьей приказания, раскол пытался сам все поверять и исследовать». Отсюда Костомаров сделал заключение, что раскол – это «образовательный элемент для простолюдина», что его значение «народно-образовательное».

Это мнение Костомарова с течением времени светская, так называемая либеральная, печать постаралась возвести на степень аксиомы, истины очевидной и не требующей доказательств. Компиляторами на этом поприще явились гг. Юзов, Пругавин, Абрамов и др., познакомившиеся с публикой чрез «Русскую мысль», «Отечественные записки», «Слово», «Вестник Европы» и др. журналы. Все они ставили своею задачею отыскать в расколе те элементы, которые свидетельствовали бы о прогрессивном движении в нем народной жизни. Дело представляется в таком виде. Русский народ долгое время жил как бы несознательною жизнью, не сознавал достоинства и прав своей личности. Но рано или поздно эта «стоячая вода» должна была всколебаться. «Культурная, умственная жизнь каждого народа начинается прежде всего в сфере религиозных вопросов, наиболее для него близких и важных. Пробудившаяся мысль начинает подвергать критике догматы принятые некогда бессознательно и усвоенные чисто механически». Первым внешним толчком для русского народа на этом пути был «деспотизм» патр. Никона. Вследствие возникшего недовольства, у недовольных явилось стремление к проверке справедливости и законности действий по отношению к ним и прежде всего со стороны церковной власти. Результатом этого было признание погрешимости господствующей Церкви и отделение от неё для образования отдельного церковного общества. «Но раз началась поверка религиозных тезисов, возникла потребность в более сознательной ассимиляции их, к ним в сознании народа всегда и неизбежно примешиваются все те социальные и бытовые тенденции и стремления, до понимания которых он умел возвыситься и которые возникли в нем под влиянием общего строя окружающей его жизни». Поэтому, отвергнув церковную власть, раскол «объявил вместе и крепостное право антихристианским учреждением» и «Уложение» царя Алексея Михайловича признал противным вере. В своем отрицании раскол стал «под знаменем св. Писания, под знаменем богословия, т. е. науки. Протест против социального строя был формулирован посредством истин, взятых из богословских книг. Богословие было единственной наукой, известной тогда русскому человеку, и нет ничего удивительного в том, что он выразил свои чувства и стремления в терминах и понятиях этой науки. Для него мало имела значения форма, в которой выльются его чувства и идеи, – главной его заботой было систематизировать свои идеи в известное учение: богословие ему в этом сильно помогло». Таким образом, на взгляд указанных писателей, «только крайняя умственная близорукость может утверждать, что раскол представляет собою явление исключительно религиозное, чуждое всяких бытовых и общественных мотивов и стремлений». Нет, многие недостатки и нестроения в социально-экономической сфере, продолжающие господствовать до последнего времени, при существовании недовольства, еще более усиливают необходимость критической поверки и следовательно усиливают раскол. Растут экономические бедствия народа, растут кулачества, эксплуатация и другие проявления современного капиталистического строя, – растет и раскол»…

Таким образом, раскол – это «сила, громадная, поразительная сила». Но спрашивается: какого свойства эта сила, какого характера, – положительного или отрицательного? Положительного, отвечают идеализаторы раскола: раскол – это самое выдающееся, самое яркое явление умственной и нравственной жизни нашего народа». Он «пополнялся и рос, воспринимая всегда лучшие жизненные соки русского народа». «В раскол идут люди, наиболее одаренные духовными талантами, наиболее способные и даровитые». «Во всех движениях раскола видится горячее, искреннее стремление народа добиться истины, правды. Учение раскола постепенно освобождается от разного рода уродливостей, суеверий и предрассудков, постепенно становится все чище, разумнее и светлее. Раскол стремится к умственному просветлению и нравственному совершенству. Он протестует против всякого рода буквоедства и схоластики; против современной развращенности нравов; против господства капитала». Огромное большинство раскольников стоит несравненно выше православного населения по своему нравственному развитию; вместе с тем раскольники «самая зажиточная» и «экономически состоятельная» часть нашего народа; в домашнем быту раскольников царит образцовый порядок и замечательная опрятность. Поэтому, говорят идеализаторы раскола, раскол вовсе «не враг общественного порядка, а лучший друг его». Не даром, восклицают они, в раскол обращаются целыми массами, целыми тысячами и цифра раскольников достигает теперь до 16 миллионов! Вот как восхваляют раскол сотрудники светской либеральной печати, и, так восхвалив его, делают и достойное сего восхваления заключение: «раскол, говорят идеализаторы его, не пропадет бесследно на веки, не рухнет как обветшалое здание – нет! – он будет жить, он свое дело сделает. Православие в том положении, в каком оно находится, в глазах народа падает все ниже и ниже. Раскол становится верой, религией русского народа. Это движение внесет в сознание народных масс новые здравые идеи, поставят новые жизненные идеалы».

Таков взгляд на раскол, приютившийся теперь в светской литературе! Что сказать о нем? То, что он совершенно несправедлив. Взгляд на раскол, как явление гражданское, начал с того, что заподозрил вред от раскола, даже с политической стороны, а кончил открытием одних светлых сторон в расколе: оборот по меньшей мере странный, хотя и не невозможный там, где имеют место предвзятые цели или заранее составленные теории, где обыкновенно факты подбираются искусственно, нередко будучи заимствуемы из чуждой области, причем из того, что имеет частное исключительное значение, делается вывод общего характера! И что же, после этого, удивительного, если старое учение о расколе не было поколеблено новым взглядом. Беспристрастный историк, окидывая взором прошедшее раскола и рассматривая настоящее его, на основании несомненных данных, убежденно продолжает утверждать, что раскол и днесь, как и вчера, напоминает собою тот, показанный одному из пророков (Иез. 2:10), «свиток книжный, в котором вписано бяше рыдание, и жалость, и горе»…

Что же касается самих «старообрядцев», то что, кроме оскорбления для своего религиозного чувства, могли видеть они в таких отзывах об их религиозных верованиях, в которых эти последние объяснялись религиозной манией, зависящей от простуды, и чего пожелали они, кроме того, чтобы держать себя дальше от того общества, среди которого стали так трактовать о них, ревнителях «древнего благочестия»!