В царствование императора Николая I положение раскола пред законом изменилось сравнительно с тем каким оно было со времени Екатерины II. Внешне окрепший в предшествующий период, раскол теперь вызвал обширную систему мер, – и прежде всего гражданских. Царствование Николая Павловича является выдающимся в этом отношении. В это время законов по части раскола было издано очень много, более снисходительных в начале царствования и более строгих под конец его. Все они имели в виду ту цель, чтобы «по возможности не давать распространяться лжеучению и направлять заблуждающих к сближению с Церковью». В избрании средств, необходимых для осуществления этой цели, правительство старалось руководиться тем началом, в котором «дух терпимости соединялся бы с необходимыми мерами строгости», и которое на деле выразилось в том, что, с одной стороны, раскол «не был выгодно независим от закона, которому покорены православные», с другой – был значительно ограничен особыми, только его касающимися, постановлениями. Так как в правящих сферах было сознание того, что «меры, предпринятые и не выдержанные нередко бывают вреднее, нежели когда бы оных совсем не было предпринято», что, затем, главнейшими условиями приведения в действие тех или других мер против раскола «должны быть: постепенность, последовательность, и содержание их в тайне, до времени приведения каждой в исполнение», то правительство: а) само в своих узаконениях следовало неуклонно, конечно, насколько это ему удавалось, б) при введении в действие тех или других ограничительных распоряжений оно делало, предварительно общего распоряжения, частные опыты, чтобы не произвести толков между раскольниками, и вообще требовало в этом случае действовать не вдруг, с особенною осторожностью, тем более – «без всякого вида насилия», в) в случаях нарушения раскольниками действующих узаконений предписывало чинить разбирательство со всею строгостью и неуклонностью, для скорейшего разрешения «исключая» такого рода дела «из обыкновенной очереди», и в тоже время не делая раскольникам никакого произвольного притеснения и преследования. Сознавая, что в мероприятиях против раскола тем скорее можно ответить насущной потребности, если будет «приведено по возможности в точную известность современное состояние раскола и обнаружены все его стороны», правительство собирало, ежегодно, по каждой губернии, ведомости о числе раскольников, по роду их сект, и о числе раскольнических часовен, монастырей, скитов, с показанием числа живущих в последних, и, кроме того, посылало в некоторые губернии особые экспедиции со специальною целью обследования местного раскола. Имея раскольников в своем «ведении», гражданское правительство, в видах наибольшего успеха, пользовалось содействием правительства духовного, в пределах для последнего доступных и ему свойственных, именно в деле наблюдения, чтобы не было отпадений от Церкви в раскол, равно как и оказательства заблуждений, причем, чтобы достигнуть единства распоряжений, как со стороны губернского, так и епархиального начальства, преподать более «точности» и твердости в исполнении «правил» правительства, по губерниям постепенно были учреждены «секретные совещательные комитеты», с центральным комитетом в Петербурге; комитеты эти составлялись из местных начальственных лиц, с архиереем и губернатором во главе, и собирались только для совещания; совещание это должно было оставаться в тайне, как и самое существование комитета; затем епархиальное и губернское начальства, согласно с бывшим совещанием, действовали от себя чрез данные им законом орудия. Сам государь император неустанно следил за общим течением раскольнических дел, которые доводились до сведения Его Величества особо установленным для них «порядком».

Определяя положение раскола в гражданском отношении, закон имел в виду и раскол, как общество, и личные права раскольников, как членов государства. Раскольники не признавались в государстве особым законным «сословием» или «обществом»; поэтому раскольнические общины и учреждения были бесправны. Они не могли приобретать недвижимой собственности ни куплею, ни по завещанию; им запрещено было иметь печати, выдавать книги для сбора подаяний; их метрические записи о рождающихся и умирающих считались недействительными и должны были быть заменяемы записью в местной полиции. Чтобы отнять последний повод думать о законности раскольнических обществ, запрещено было принимать от их имени пожертвования и выставлять в их заведениях доски о Высочайшем посещении. Давность существования раскольнических общественных заведений давали им право на его продолжение, но при этом правительством было принято за правило «постепенно подчинять эти заведения общим государственным постановлениям», именно – «приводить их как учрежденные под видом человеколюбия, к истинному устройству человеколюбивых заведений, а от раскольнического характера освобождать»; вследствие этого раскольнические «богадельни» и «кладбища», начиная со столичных, как известно, были подчинены ведению Приказов Общественного Призрения и других подобных начальств.

Ограничение личных прав раскольников состояло в следующем. Им воспрещено было приобретать населенные имения и земли в остзейских губерниях (25 окт. 1847), а также селиться в пограничных губерниях западного края и уходить за границу. Они не имели права быть свидетелями против православных в делах тяжебных и гражданских, не могли получать «от учебных мест и начальств свидетельства на право обучения детей», записываться в иконописные цехи, содержать этапы. В гильдии раскольники были принимаемы только «на временном праве» (1853 г.); отлучаться по письменным видам могли не иначе, как только для законных надобностей (1843 г.); лицам же, возвращенным из скитов и замешанным в новых беспорядках по расколу, отлучки совсем воспрещались (1853 г.).

Так как правительство различало не только между главнейшими отраслями раскола, но и между отдельными сектами последних, то кроме общих законов о расколе были частные, имевшие специальное приложение. В классификации (1842 г.) Св. Синода, преподанной на запрос министерства внутренних дел, раскольнические согласия были разделены, по степени их вреда, на три категории – на «вреднейшие», с отнесением сюда тех безпоповщинских толков, которые отвергают брак и молитву за царя, – «вредные», к которым причислены все остальные согласия безпоповщинские, – и «менее вредные», обнимающие всю поповщину. В официальных бумагах и Именных указах эти три категории также не были смешиваемы по их существу, причем секты первой из них обозначались наименованием «особенно» или «более» вредных, последователи же поповщины «для большей точности именовались раскольниками поповщинской секты».

Относительно последователей сект менее вредных были подтверждаемы (1835 г.) правила (1820 г.) о допущении таких лиц к занятию мест по выборам, когда число православных жителей и единоверцев ограничено, с дополнением (1840 г.), что раскольники, как члены общества, не лишаются права участвовать в самых выборах, но «с ограничениями», именно: должности, соединенные с особенным влиянием на общество, напр. градского головы, городового старосты, головы ремесленного, должны были быть вверяемы непременно православным или единоверцам; в присяжные поверенные, которые составляют голос целого общества, безпоповцы совсем не были утверждаемы, а из приемлющих священство допускалось не более ¼ доли против числа присяжных поверенных из православных; в присутственных местах, составляемых посредством городских выборов, вообще было наблюдаемо, чтобы число православных членов было больше, со старшими членами магистрата из них же. Так было до 1853 года, когда последовало общее распоряжение раскольников «не утверждать в зависящих от общественных выборов должностях», с тем, чтобы «в местах, где раскольники составляют не менее ¼ народонаселения, исправляющим сии должности лицам производить, для уравнения повинностей, жалование из сбора с раскольников». Поповцам не воспрещалось иметь в услужении православных, но за таковыми хозяевами был установлен секретный полицейский надзор. Никогда не имея права на орден, они некоторое время «были украшаемы» почетными званиями и отличиями, если того требовала точно превосходная заслуга и если оказавший её не был изобличен или заподозрен в распространении раскола; но затем (1853 г.) безусловно были лишены права на все знаки отличия и почетные титулы.

Относительно раскольников «более вредных» сект соблюдалось то общее, с некоторым исключением для немногих мест, правило, что в обществах, где были православные, или единоверцы, или даже «менее вредных» сект раскольники, раскольники «особенно» вредных сект не были избираемы ни к каким должностям; взамен этого они могли быть назначаемы в полесовщики, десятские, сторожа – с правом отбывать повинность при посредстве найма – при условии, чтобы число лиц, назначаемых в эти низшие исполнительные должности, было соответственно числу лиц, избранных в высшие общественные должности – из православных, или, если сельское общество состоит из одних раскольников, из поповцев. Затем, раскольники более вредных сект нигде не могли приписываться к городским сословиям, кроме закавказского края, не имели права «принимать к себе в семейство, под каким бы то видом ни было, детей православного исповедания», а также быть опекунами, нанимать за себя в рекруты кого либо из православных, отбывая царскую службы чрез «охотников» только «из среды себя», в некоторых же местах (Рига) непременно лично. Далее последователи более вредных сект совсем не имели права ни на какие общественные отличия в том числе и на «почетное гражданство», и, наконец, дети их записывались в полицейских ведомостях и ревизских сказках обыкновенно «незаконнорожденными», равно и жен, при производстве IX народной переписи (1850 г.), велено было, не записывая женами, вносить в списки тех семейств, к которым они принадлежали по рождению, и притом с условием, чтобы паспорта на отлучки они брали от начальств по месту этой записи.

Относительно религиозной стороны раскола правительство руководилось тем общим правилом, чтобы, не преследуя раскольников ни за мнения их о вере, ни за совершение религиозных действий по их обрядам, и даже «не входя в исследование» об этом предмете, – в тоже время а) не придавать никакого правового значения всему, что касается религиозной стороны раскола, б) по возможности устранять все то, что способствовало бы организации раскольнических общин в религиозном отношении, в) пресечь распространений раскола, как чрез открытую и тайную пропаганду в разных её видах, так и чрез нарождение.

Построение молитвенных домов вновь, исправление старых, обращение в публичные молельни крестьянских изб, устроение в сушествующих часовнях престолов – все это было воспрещено: раскольникам оставлены были те молитвенные здания, которые были построены до 1826 года; во всех официальных бумагах их велено было называть «моленными» или «часовнями», а не церквами; с наличных часовен снимались кресты, как принадлежность православных церквей, запрещался также при них колокольный звон, как публичное оказательство раскола; в случае ветхости часовня запечатывалась, с тем, чтобы потом быть уничтоженною.

Указ 26 марта 1822 года о беглых попах был отменен и самый побег был признан тяжким преступлением, которое влекло к немедленному о виновном следствию и грозило ему лишением сана, с воспрещением вступать в государственную службу, иметь пребывание, тем более приписываться к обществам, как той губернии, где он был священником, так и той, где находился у раскольников, равно и в обеих столицах. Настоятели Иргизских монастырей были обязаны подписками – впредь не принимать беглых попов на исправу. Бежавшие к раскольникам попы ранее издания распоряжений, отменявших правила 1822 года, были оставлены в покое доживать свой век, но при этом были ограничены в своих незаконных действиях, напр. воспрещением переезжать для исправления треб из уезда в уезд, из губернии в губернию, останавливаться проездом в Москве, тем более на Рогожском, и исправлять требы; они не могли подавать о себе ревизских сказок и называться несвойственным им наименованием «священников», – велено было писать: «остающийся у раскольников поп» или «исправляющий у раскольников духовные требы». Безпоповщинские наставники тем более не имели законного основания для присваиваемого ими себе положения. В случае появления их где либо между безпоповцами для исправления треб, они немедленно подлежали высылке по принадлежности их к обществам; полиции строго было воспрещено присваивать в выдаваемых раскольникам паспортах получающим последние лицам наименование «уставщика» или «наставника».

Раскольнические монахи признавались законом за простолюдинов. Относительно раскольнических скитов и монастырей, после частных распоряжений в отношении некоторых из них, напр. о том, чтобы никого вновь не принимать в скиты, опустевшие в скитах дома непременно сламывать, иметь за скитницами строгий надзор, и пр., – в 1853 году последовало общее распоряжение, когда Высочайше утвержденным положением особого секретного комитета «предоставлено было министру внутренних дел постепенное упразднение противозаконных раскольнических сборищ», в том числе скитов и монастырей, без всякого исключения, переводя тех из жителей их, кои имеют свыше 60 лет, в заведения Приказов Общественного Призрения.

В предупреждение пропаганды со стороны раскола, которая не могла простираться даже на иноверцев, и в видах сближения его с православием было предпринято не мало особых мер; напр. у раскольников отбирались обнаруживаемые каким либо образом – нарочитые обыски устранялись – печатные и письменные книги, с тем, чтобы совсем не возвращать владельцам те из них, в коих, по заключению духовного начальства, окажется что либо противное православию; преследовалось, как преступление совращения в раскол, заключение брака православных с раскольниками, в раскольнических часовнях; напротив, дозволено было венчать раскольников в православных и единоверческих храмах, не требуя от брачующихся предварительного присоединения к Церкви; при выборах на должности раскольники приводились к присяге в православных церквах, как и к присяге очистительной; не возбранялось погребать состоявших в расколе лиц на православном отделении кладбища, с отпеванием священническим, в предположении, что умерший раскаялся в своем заблуждении, или, если родственники его будут о том просить; тем более дозволялось православным священникам крестить детей раскольников, по приглашению родителей, с внушением последним воспитывать таких детей в православии, для раскольников же округов военного поселения и некоторых других мест крещение детей в церкви было обязательно, при чем крещенные таким образом уже не считались раскольниками; в качестве публичного оказательства раскола было воспрещено допускать в заведения Приказов Общественного Призрения и в тюремные замки раскольнических наставников для явного исправления треб, пение и употребление особенных одежд (напр. мантия, клобук) при сопровождении тела на кладбище; в случае отступления от православия в раскол «лица, имеющего во владении крепостных людей», оно лишалось права жить в своих поместьях с православным населением, поместье же поступало в опеку; если отец чинил притеснение сыну за его переход в православие, последний был отделяем от семейства своего отца, с оказанием отделяемому всякой «защиты» со стороны власти.

Дела о совращениях из православия в раскол и вообще о преступлениях против Церкви не подлежали милостям Высочайших манифестов. Особенно строго преследовалось неоднократное отпадение от православия. Если подсудимые по делам о проступках против православия обращались к Церкви, то судопроизводство прекращалось. Если дети раскольников, после смерти одного или обоих своих родителей, присоединялись к Церкви, они признавались законными, хотя бы родители их не были венчаны в церкви, равно признавались законными и те, которые обращались из раскола вместе с отцом, хотя бы мать оставалась в расколе, или с матерью, хотя бы отец оставался в расколе. Лицо духовного звания, обратившее к Церкви значительное число раскольников, особенно вреднейших сект, имело право на получение ордена св. Анны.

Таковы были меры, предпринятые против раскола в царствование императора Николая! При всей своей обширности и не смотря на ясно выраженную цель, они не имели полного успеха. Причину этого легко понять с точки зрения тех начал, которые указало само правительство. Оно признавало, что в мероприятиях против раскола необходима неуклонность, и, в тоже время, не только допускало «из общих законов» некоторые «негласные изъятия», не только колебалось в своих воззрениях на предмет, но и нарушало основной принцип – или только отменою распоряжения, или же заменою его прямо противоположным. Правительство также было убеждено, что в применении действующего закона о раскольниках необходима строгость и точность, и с этою целью усиливало полицию, по местам вводило даже военный постой, и, в то же время, встречало так много признаков «неблагонамеренности исполнителей» закона, что само открыто заявляло о ней. Признавая, что неуспех мероприятий происходит именно лишь от «неточного исполнения» их, император Александр II, по вступлении на престол, повелеть соизволил «сохранить в своей силе все» предпринятые в царствование Николая Павловича «меры в отношении раскольников», равно и порядок приведения оных в исполнение. В известной мере повеление это, действительно, было осуществлено. В «Своде законов» царствования Александра II оставались нетронутыми почти все статьи николаевского времени; изменения коснулись лишь некоторых из них, и то большею частью по причине реформ в других отраслях гражданского устройства. Зато гораздо больше было таких статей, которые, не будучи отменены в законодательном порядке, тем не менее потеряли свое практическое приложение, или потому, что были «приостановлены» административным путем, или потому, что закон «обходился», его место заступала практика. В пример можно указать хотя бы на то, что, тогда как по «Своду законов» раскольники допускались лишь в низшие общественные должности, именно в помощники волостного старшины и сельские старосты, причем в законе сделана была оговорка, чтобы, «предварительно допущения к общественным должностям по городам и посадам», выбранных лиц обязывать подписками в том, что они не принадлежат ни к какой из раскольнических сект, – министерство внутренних дед, на основании сепаратных Высочайших повелений, допускало раскольников даже в должность городского головы. Такими «изъятиями» из закона дело не ограничивалось; во имя так называемых гуманных начал, защитницею которых считала себя светская либеральная пресса, было допущено даже то, что теперь старообрядцы и адреса подавали государю от имени своих обществ, и удостаивались личных представлений.

Гораздо важнее было то обстоятельство, что в царствование Александра II был сделан пересмотр, – и именно в духе новых веяний, – всего законодательства по расколу. Начало работ относится к шестидесятым годам. В 1863 году министр внутренних дел Валуев в докладной записке государю императору изложил целый проект законодательной реформы по расколу. Признавая «прежний взгляд» на раскол «несостоятельным», министр находил необходимым «безотлагательно приступить к разрешению вопроса о раскольниках» на новых началах, из которых важнейшим признавалось то, чтобы «одна гражданская власть» была поставлена в непосредственное с расколом соприкосновение, одна ведала нарушения со стороны раскольников относящихся до них постановлений. Проект Валуева обратил на себя Высочайшее внимание. Для рассмотрения законодательных предположений проекта, по воле государя, был учрежден особый временный комитет из духовных и светских членов под председательством графа Панина. Комитет открыл свои заседания в марте 1864 года, окончил в мае. По Высочайшей воле труды комитета сообщены были на рассмотрение московского митрополита Филарета и затем удостоены Высочайшего одобрения в 16 день августа того же 1864 года. Приведение в действие выработанных комитетом мер положено было производить «постепенно», – сначала касающихся общегражданских прав раскольников. Собственно, в царствование Александра II был издан один закон – о браках раскольников, определявший их права по происхождению и имуществу. Комиссия для разработки предначертаний комитета по этому вопросу была образована в 1868 году, самый же закон издан 19 апреля 1874 года. Им установлена запись браков раскольников в особые метрические книги; она ведется при волостных правлениях, полицейских управлениях, в столицах же – участковыми приставами, по формам, утвержденным министром внутренних дел, причем «исполнение соблюдаемых между раскольниками брачных обрядов ведению полицейских чинов не подлежит»; чрез эту запись «браки раскольников приобретают в гражданском отношении силу и последствия законного брака; дети раскольников от таких браков беспрепятственно записываются полицией в метрику о родившихся и признаются законными; венчание в церкви дозволяется лишь с присягою брачующихся «быть в правоверии».

После издания закона о браках раскольников, «для всестороннего обсуждения» остальных предначертаний комитета 1864 года, в 1875 году была учреждена при министерстве внутренних дел новая комиссия из чинов разных ведомств под председательством князя Лобанова-Ростовского. Открыв свои заседания в марте, она окончила их в июне. Роль комиссии была, по преимуществу, редакционная; её определения в большинстве повторили существенные предначертания комитета. В течении почти восьми лет результаты трудов комиссии не получали законодательной санкции: политические события и крупные факты внутренней жизни государства естественно отодвинули на некоторое время на второй план вопрос о расколе. Только уже 3 мая 1883 года было Высочайше утверждено мнение государственного совета о даровании раскольникам некоторых прав гражданских и по отправлению духовных треб. Большинство заключительных определений комиссии почти без изменения вошло в статьи нового законодательного акта. Таким образом в настоящее время, по закону 3 мая, раскольникам выдаются паспорта на отлучки внутри империи на общем основании; им дозволяется производить торговлю и промыслы с соблюдением общедействующих по сему предмету постановлений; с разрешения министра внутренних дел раскольники допускаются в иконописные цехи; наконец, они имеют право занимать общественные должности, с утверждения, в указанных законами случаях, надлежащих правительственных властей; если в должности волостного старшины будет утвержден раскольник, помощник его должен быть из православных; к участью в делах приходских попечительств раскольники не допускаются. Будучи почти сравнены в гражданских правах со всеми гражданами, раскольники, по закону 3 мая, и в религиозном отношении также пользуются полною терпимостью и свободою, с устранением лишь таких действий, которые могли бы производить соблазн между православными и давать мысль, что раскол признается законом наравне с Церковью: раскольникам дозволяется творить, без нарушения общих правил общественного порядка, общественную молитву, исполнять духовные требы и совершать богослужение по их обрядам, как в частных домах, так равно в особо предназначенных для сего зданиях; последние, если приходят в ветхость, с разрешения губернатора, могут быть исправляемы и возобновляемы, с тем, чтобы общий наружный вид возобновляемого строения не был изменяем; с разрешения министра внутренних дел, который при этом входит предварительно в сношение с обер-прокурором Св. Синода, допускается распечатание молитвенных зданий раскольников, с тем, чтобы оно производилось без всякого торжества; в местностях, где значительное население раскольников не имеет ни часовен, ни других молитвенных зданий, или, хотя таковые здания имеются, но требуют такой перестройки, вследствие которой общий наружный вид их должен подвергнуться изменению, дозволяется, с разрешения министра внутренних дел, обращать для общественного богомоления существующие строения, с тем, чтобы последним не был придаваем внешний вид православного храма, хотя наддверные кресты и иконы ставить не возбраняется; уставщики, наставники и другие лица, исполняющие духовные требы у раскольников, не подвергаются за сие преследованию, но за ними не признается духовного сана или звания, так что, в отношении к правам состояния, они считаются принадлежащими к тем сословиям, в которых состоят; не допускается распечатание раскольничьих монастырей и скитов, употребление наружных при молитвенных зданиях колоколов; воспрещаются крестные ходы и публичные процессии в церковных облачениях, – публичное ношение икон, за исключением предношения иконы сопровождаемому на кладбище покойнику, – употребление вне домов, часовен и молитвенных зданий, церковного облачения, а также монашеского и священнослужительского одеяний, – раскольническое пение на улицах и площадях, хотя дозволяется творить на кладбище при погребении умерших молитвы по принятым у раскольников обрядам, с пением. Соответствующие, по §§ закона 3 мая, статьи «Свода законов» были отменены, с оставлением во всей силе остальных.

В тексте закона 3 мая, сравнительно с заключительными определениями комиссии 1875 года, не упоминается только об отлучках раскольников за границу и о допущении заграничных раскольников в пределы России, о наградах для раскольников за особые государственные услуги и за подвиги благотворительности, и о праве раскольников учреждать на свой счет школы грамотности. Тем не менее закон этот имеет одно важное отличие, как от определений комиссии, так особенно и от предначертаний комитета 1864 года. Дело в том, что комитет проектировал предоставление некоторых прав не всем раскольникам. Он разделял «все русские толки и секты» на «более» и «менее» вредные, с отнесением к первой категории тех безпоповцев, которые отвергают брак и молитву за царя, и, если предполагал предоставить последователям «более» вредных сект некоторые гражданские права, то с ограничениями, по отправлению же духовных треб допускал «облегчения» только для последователей «менее» вредных толков. Принципиально, в вопросе о необходимости разделения сект, была согласна с комитетом и комиссия 1875 года, но она установила совсем иную классификацию их, по которой все толки старообрядческого раскола были отнесены к категории сект «менее» вредных. Такое заключение комиссии встретило возражения со стороны Св. Синода, II отделения Его Величества канцелярии и министерства внутренних дел, работы комиссии подвергались обсуждению специалистов, вопрос о классификации сект осложнился, по разнообразию мнений о нем, и в конце концов не получил определения в законодательном порядке. Это и было причиною, почему закон 3 мая был встречен в старообрядческой прессе с «плачем».